Людоеды

И новая напасть — нет, не в лице дикарей, а дровосека.

— Ишак! Тебя, каким ветром сюда занесло? Не рано ли? — насторожился Паша.

— Ты много на себя не бери, да! Как староста — в прошлой жизни, а в этой им за полицая — Фашист, что нынче Варвар! Он и послал меня к вам!

— А дальше не мог…

— Короче — нужны люди таскать брёвна на частокол…

Те, кто рыли ров, расширяя его края и углубляя, застонали — почти все разом, побросав лопаты с вёдрами.

— О, а вот и желающие… — пособил Ишак Паштету в работе.

Изо рва снова донеслись стуки лопат и звон вёдер — в некоторые нагружали камни, выкапываемые из земли. Их было решено складировать внутри лагеря и в дальнейшем использовать либо как укрепительный материал для частокола и рва со стороны лагеря, либо в качестве метательного оружия против дикарей. Всё зависело от их количества да размера. И потом по необходимости можно было даже каменное основание стены соорудить, если измазать глиной. А добрались и до неё. Поэтому работа шла медленно и тяжело.

— Давай мужиков! Землю и бабы способны рыть! А их у нас в избытке!

— Слышь ты, Ишак… — выдали некоторые из них. — Больше к нам можешь не подваливать, а в барак ночью неча и заходить!

Они пообещали отходить его, если сунется, а нос покажет на пороге. Помои на голову точно обеспечены. Но его кто и интересовал из противоположного пола — Ворона. Он на неё глаз положил, а она на него то, чем и кичился Ишак, как мужик.

Чёрт присоединился к старосте с дровосеком — заключил:

— Да-да, Саковец прав, Паша. Без забора с частоколом нам никуда. Надо ему дать…

— Хорошенько!

— … людей. Отбери покрепче парней и дуй с ними, а я тут подежурю вместо тебя.

Тот ещё бабник, а не одной юбки не пропустит. Едва ли под тридцать лет было ему, поскольку аналогичная чрезмерная любовь к спиртному состарила его на косой десяток лет вперёд.

Спорить было бессмысленно — это Вежновец и сам понимал: частоколу быть, иначе им не жить. День выиграли у людоедов — за счастье, а если два — им несчастье.

— Мужики…

Таковых не нашлось в ответ. Они не спешили подавать голоса.

— Баста! Арбайтен капут! Цурюк на…

Дальше мог не говорить, а и переводить не требовалось. Поворчав, парни из параллельной группы уступили. Сами всё прекрасно понимали, как и то: никто за них горбатиться не станет. А девок рвать нехорошо — их драть надо… иным образом. Это и пообещали им сегодняшней ночью — так что не отвертятся. Придётся платить по счетам. Иначе огородят свой собственный мужской барак и обособятся.

Дело едва не дошло до ругани. Работать явно никто не хотел, а с непривычки быстро выбивались из сил. Да и без еды никуда. Голод начинал одолевать. Водой пустой желудок не обманешь.

Лагерь остался, по сути, без прикрытия, поскольку Молдова с Лабухом ни в счёт, как и Чёрт. Толку от них. Один под парами, другой до сих пор отходил от того, что пыталось пожрать его, да чудом выжил и вышел из него. А третий…

Третий предложил сгонять в лес по ягоды-грибы. Жрать-то чё-то надо было, а хотелось, как из пушки. Но при упоминании дебрей, Молдову начало трясти. Пришлось вылечить. Лабух влепил ему подзатыльник и… как говориться: клин клином вышибают.

— Я те русским языком говорю, гастарбайтер, айда со мной по ягоды-грибы. Может повезёт и найдём такие от которых штырит и колбасит!

— А… — выдал многозначительно и в то же самое время коротко Молдова. Затея напарника пришлась ему по душе.

В окно, чтобы никто не видел, они и выбрались из барака, подавшись в противоположном направлении вырубке леса.

Было тихо и спокойно, а на душе кошки скребли. Ягодникам-грибникам постоянно казалось: кто-то их сверлит со спины злобным взглядом. Чувство не из приятных, но надо было учиться как-то перебарывать страх — иначе нельзя, а выжить тут, пусть даже из ума. А по жизни были утырками.

— Смотри, — обнаружил какой-то яркий плод на дереве Лабух, заинтересовав им попутно Молдову. — Это чё?

— Типа — висит груша нельзя скушать, — залепил Молдова.

— Боксёрская… Ха-ха… — сбил её в два счёта Лабух. Сначала потрогал — не кусается ли. А затем понюхал — не ядовитая ли. Ну и естественно укусил, пробуя на вкус.

— И как? — настороженно поинтересовался Молдова.

Лабух выпучил глаза и захрипел, хватаясь за горло. Стал плеваться.

— Ты чё это, а? А-а-а… — подвергся панике Молдова.

Лабух завалился на колени, а затем зарылся лицом в мох — ещё разок дёрнулся точно в предсмертных конвульсиях и расслабился.

— И-и-изд-Ох… — послышалось оханье от Молдовы.

— Почти… — отнял лицо ото мха с ухмылкой ехидства Лабух. — Нормальная груша. Будешь?

— Нет, спасибочки, я подожду…

— Чего, когда съем всю? Или выйдет из меня?

— Нет, что из этого у тебя…

— Да я и грибы сырыми жрал — поганки. И знаешь — понравилось! Круче даже чем «колёса» глотать!

Молдову было не переубедить. Лабух и не спешил, а куда, на дерево за иными плодами с яркой окраской, обычно предупреждающей об опасности того, кто затеет полакомиться ими. Это своего рода защита в диком мире, как среди фауны, так и флоры. Иначе не выжить. А вот Лабух, похоже, из ума.

Наколотив целую кучу плодов, он принялся надкусывать их, надеясь, что по возвращении с ними в лагерь, сокурсники побрезгуют доедать за ним объедки — наивный. Явно переборщил. Ему стали мерещиться повсюду глаза.

— Ты видишь их?

— Кого? — с опаской закрутил головой по сторонам Молдова.

— А слышишь?

— Да что? Толком объясни… — готовился к измене спутник.

— Да вот же! — вскочил Лабух. — Глаза горят! Уши торчат! И прёт прямо на нас…

Он указал на дерево. Оно не выглядело как тот истукан, что пожрало Молдову. Хотя напарник сам перетрухал, да вроде бы обошлось. Проверил, метнув плодом — и ничего существенного не произошло — ответной реакции не последовало. Знать не истукан, а кто — Лабух — и дожрался ядовитых плодов.