Мальчишник

Много ли, мало ли прошло времени — тундра кончилась. В лесу воды прибавилось: сыпалась не только с морочного неба, но и с жидколистных берез, елок, лиственниц, а высокие и густые тальники окатывали как из ведра. К счастью, и тут лес простирался узкой полоской, и вскоре услышалась, а потом и увиделась река.

Место для бивака искать не пришлось. На берегу сразу же вышли на полянку, где некогда уже кто-то стоял лагерем: в траве чернело глубоко выгоревшее костровище, по краям его торчали рогульки с задымленной палкой, и вокруг валялись опорные колья для палаток — не надо рубить свежие.

Распалили сразу два огня: один на старом костровище — кухонный, другой рядышком — для сушки промокшей одежды.

Дождь не переставал, и палатки разворачивались под пленкой. Под ней же подняли их на колья и натянули на растяжках. Ни одна капля не упала на брезент.

Без звезд, без луны и закатного зарева к ужину сгустилась несеверная тьма. Близ костра виднелись лишь выхваченные пламенем отдельные ветки невидимых дерев. Будто сами по себе они висели в воздухе и шевелились в прошитых искрами столбах дыма.

Когда от палатки я оглянулся на расположенные рядышком костры, они поблазнились на миг ночными глазами, знакомыми, страстными.

В сухой палатке я расстилаю для комфорта меховую куртку: и мягко, и сырость и мерзлота не прошивают ее. Поверх разворачиваю спальный мешок, в котором есть еще простынный вкладыш. Весь этот комфорт я ношу на себе.

Рядом дергается во сне Эдуард Авенирович. Иной раз его так подбросит, что от пола отрывается. Проклятые щуки, наверно, не дают покоя, снятся прогонистые, зубастые, и он их не устает потрошить и чистить.

А может, и не щуки вовсе. Дергался и вздрагивал он и раньше, еще до того, как Директор впервые расчехлил свой спиннинг. Могут сниться ночные телефонные звонки, от которых хочется запрятать голову под подушку. Опять авария! Опять в ночной смене пустяка без него не решат.

Может сниться канун прошлого Нового года. Не подали порожняк. Пришлось остановить часть агломерационных машин, что само по себе грозило фабрике остыванием, да тут еще Дед Мороз преподнес новогодний подарочек — сорокаградусный мороз, и фабрика замерзла. Зазвенели, заскрежетали распираемые льдом калориферы и трубы. Не выдерживали и взрывались, как фугасы. Стальные осколки выбивали из неоштукатуренных стен красную кирпичную пыль. В углах под крышей наросли белые бороды куржака.

Где-то друзья и родные поднимали тосты, стукались дымящимися и пенящимися фужерами — за успехи и счастье в новом году, за тех, кто в море, в шахте, на границе, на посту, значит, и за них тоже. А они кромсали электросваркой замороженные калориферы и трубы, таскали на себе новые, сваривали. По домам разошлись только четвертого января, разогрев и запустив фабрику.

Дневная усталость, шорох дождя, настоянный на всех летних запахах целительный воздух в конце концов успокоили и Щукодава, и он затих и мирно засопел носом.

А я слушал тишину. Плескалась река, потрескивали в затухающих кострах головешки, ласкался к палатке дождик. Но эти звуки не воспринимались как звуки или шумы. Они тоже составляли тишину, глубокую и всеобъемлющую, царящую над миром. И если как следует вслушаться в нее, можно уловить шорохи человеческих биотоков.

Я напрягся, сосредоточился, собрал все свое внимание, и вскоре с новой надеждой услышал ее нежную волну: не спит и она, думает, гадает… Так в урочный час мы слушаем друг друга. И ни телефона, ни рации нам не надо.

В темноте мое наклоненное лицо освещали и обжигали искрами ночные костры — ее глаза.

Ночные костры, ночные костры…

6

В сухой палатке, сухом спальнике и на меховой куртке я не почувствовал, как под утро расчистилось небо, вызвездило и крепко подморозило. Когда, проснувшись, вышел наружу, не узнал бивачной поляны: то, что вчера было дождевыми каплями, стало бусинками льда или снега, что бежало ручейками по стволам, стало сосульками. Трава и листья на деревьях поседели, сморщились, сникли. При каждом шаге раздавался звон и хруст, и в голые щиколотки вонзались иголки. Над головой стекленело высокое, льдисто-светлое небо, не верилось, что еще вечером оно было затянуто толстыми мокрыми облаками. За деревьями рябило пустое ленивое солнце, пронизывавшее безжалостным холодным светом до костей.

Скопившаяся в котелках дождевая вода покрылась льдом. Попробовал продавить пальцем — не продавливается. В кружках вода промерзла до дна и вспучилась буграми.

С неодолимой силой влекло обратно в палатку, в нагретый спальник. Но Командир, как и в теплые утра, перекинул через плечо полотенце, прихватил полиэтиленовый мешочек с умывальными принадлежностями и сбежал по уклону к реке. Это означало, что и остальным надо делать то же самое.

Почистив зубы, Командир разделся донага и с вскриком плюхнулся в дымящуюся воду. В другую минуту в реке была вся команда. Ахали, охали, крякали и подвывали — никто не мог удержаться от воплей.

Любо посмотреть на стройные, подбористые фигуры мужиков, скульптурно облепленные эластичными свежими мускулами. Многостаночник, в походном обмундировании и громоздких для его роста сапогах, производивший впечатление слабака, выглядел у воды античным атлетом: мускулы округлыми речными плитками лежали на груди, плечах, лопатках, руках и ногах, капли на них не держались и тотчас скатывались.

Растираясь махровым полотенцем, он философствовал:

— Купайтесь в талой воде, пейте ее побольше, сырую и непотревоженную. Еще вчера она была льдом или снегом — вот такую и надо пить. Телята с нее растут в два раза скорее, курицы несут по два яичка в день! Зачем птицы прилетают гнездиться к полярным льдам? Талая вода прибавляет им отцовских и материнских сил. Видели, как они толкутся под тающими на солнце снежинками? Проще было бы напиться из ручейка или лужицы, которые у самых ног, а они запрокинут головки клювами вверх и ловят обрывающиеся капли. Зачем? Тут что-то есть. Я верю в силу талой воды. И не потому, что пишут о ней ученые, а потому, что сам видел, как ловят ее птицы повернутыми вверх клювами. Скажите, зачем летом выманивает медведь из тайги медведицу и приводит на горные снежники, где и поживиться-то нечем? Зачем олень завлекает сюда важенку? Бродят они по голым камням, на которых и мох не растет. Зато меж камней журчит талая вода. И птицы прилетают, и звери приходят, и рыба приплывает, чтобы испить любовного напитка, прибавить сил для нежных игр.

— Сказки на салазках, — скептически отозвался Директор.

— Не скажи, — со смешком возразил Максимыч. — По себе замечал: прибавляется тут игривости. По возвращении с Полярного Урала всякий раз бегаешь за женой вокруг стола, точно олень за важенкой.

— А как было, когда вместе сюда ходили? — полюбопытствовал Директор.

— Вроде бы не приходилось бегать… Точно, не бегал. Сама льнула. Ну, Многостаночник, уговорил. В следующий раз, хотите вы или не хотите, снова беру с собой жену.

В дорогу надели на себя все теплое, что несли в рюкзаках: свитера, шапки, даже рукавицы — без них скрючивало от холода пальцы. Однако ближе к полудню солнце сбросило сонливую утреннюю лень, раздухарилось, задышало угольным жаром, на траве и листьях враз отопрела наморозь и каплями скатилась в землю. Закапало и с нас, одетых по-зимнему. Но долго ли снять шапки, рукавицы, стянуть свитера и спрятать обратно в рюкзаки? И вот уже Командир снова в голубой веселой рубашке ведет отряд дальше.

Солнце на ели, а мы еще не ели. Перед обедом искупались. Вода по-утреннему щипалась и кололась, но, разогретому ходьбой и рюкзаком, снедаемому собственной солью, необыкновенно приятно было вытянуться по хрящеватому дну и чувствовать, как омывают тебя быстрые родниковые струи. Еще приятнее выскочить после этого на горячие камни, подставить спину солнцу и согревать кожу сухим махровым полотенцем.