Малютка

— Тебе нравится, что твой отец насильник?

— Мне вообще нравится все, что он делает. Этот человек меня создал, воспитал, он заботился обо мне, когда мать нас бросила.

— Вот оно как, понимаю, — ответила Ческа. — Ты у него в подчинении. Он промыл тебе мозги, и ты делаешь все, что он скажет.

— Притащить тебя сюда было моей идеей. Но он ее одобрил. Я хочу защитить его, отблагодарить за все, что он мне дал. А ты ведь собиралась его убить.

— Дерьма ты кусок, своей головой не думаешь. А отца просто боишься.

— А ты не восхищалась своим отцом?

— Даже на его похороны не ездила.

— И я не поеду. Если отец умрет, я сразу покончу с собой. Разве это означает, что я у него в подчинении? Нет, это означает, что он единственное, что у меня есть в этом мире.

Ческе было больно слушать Хулио. Одержимого, опасного психа, которого следовало как можно скорее стереть с лица земли. Как она умудрилась повестись на него? Какой же дурой она была! Сейчас она охотно всадила бы пулю ему в лоб. Стоит один раз перейти черту, и не думать о законе становится так легко.

Коллеги уже наверняка знали о том, как она взяла правосудие в свои руки. И ничего не будет как прежде. Привычная жизнь закончилась. А может, просто закончилась жизнь. И все-таки в глубине сознания еще бился инстинкт самосохранения, твердя: «Беги сейчас, потом не сможешь». Бился, бился — но постепенно затих.

Глава 35

Когда Рейес и Ордуньо прибыли на парковку перед «Шанхай-Ривер», там уже было выставлено оцепление. Один из полицейских отрапортовал:

— Заметили подозрительного мужчину, который подходит под описание. Высокий, плотный, неопрятный, умственная отсталость очевидна.

— Где он? — спросил Ордуньо.

— Вон там, за этим домом. Все утро слоняется по скотобойне.

— Сбежать оттуда он может?

— Вряд ли. Везде стоят патрули.

Ордуньо обрадовался, что этот тип появился так быстро.

— Он нужен нам живым. Если придется стрелять, постарайтесь его не убить. От его показаний зависит, сможем ли мы спасти нашу коллегу.

Пока Рейес и Ордуньо обсуждали, идти ли им на скотобойню или дождаться, пока приедет ветеринар и подозреваемый сам к нему подойдет, появился Эмилио Суэкос — припарковался, вышел из машины и направился в сторону «Шанхай-Ривер».

— Вот он.

Все произошло очень быстро. Серафин покинул свое укрытие и устремился к ветеринару, но при виде полицейских застыл как вкопанный.

— Стоять, полиция!

Окрик и выстрел в воздух произвели эффект, обратный ожидаемому. Серафин побежал. Даже не верилось, что при таком весе он мог развивать подобную скорость. Все кинулись за ним. Несмотря на хрупкое телосложение, Рейес была единственной, от кого Серафину не удалось оторваться.

— Осторожно! Не стреляй! — крикнул ей Ордуньо.

Серафин скрылся в здании скотобойни. Через несколько секунд внутрь влетела Рейес, а за ней Ордуньо.

Помещение напоминало гигантский холодильник. В отличие от сарая, куда их привел любитель игровых автоматов и где животные содержались в ужасных условиях, цех выглядел аккуратным до стерильности. На крюках, свисавших с рельса, выполнявшего функцию конвейера, висели десятки свиных туш. Серафина нигде не было видно.

— Другие выходы есть? — спросил Ордуньо сотрудника.

— Нет, только этот.

Поставив в дверях двух полицейских, Ордуньо и Рейес двинулись по цеху с пистолетами на изготовку.

— Тебе некуда бежать! — крикнул в пустоту Ордуньо. — Лучше сдавайся. Мы просто хотим с тобой поговорить.

Они шли мимо огромных мертвых свиней. Перед забоем их вымыли, так что запах был сильным, но не отвратительным. Пахло мясной лавкой.

Внезапно из-за свиных туш на Ордуньо вылетел крюк. Рейес оттолкнула напарника, но крюк все равно ударил его по руке и выбил пистолет.

— Больно?

— Ничего, терпимо.

Как только Ордуньо поднял оружие, они услышали топот.

— Вон он, — показала Рейес.

Оба побежали за Серафином, лавируя между тушами.

— Если сдашься, никто не сделает тебе ничего плохого!

Туши пришли в движение: видимо, Серафин включил конвейер. Теперь он то появлялся, то пропадал из поля зрения полицейских, словно на гигантской карусели.

— Стоять!

Серафин снова побежал. Ордуньо прицелился ему в ногу и выстрелил. Вопль слабоумного разнесся по цеху, отражаясь от каждого угла. Но даже рана его не остановила.

— Он истечет кровью, — сказала Рейес. — Туда!

Кровавая полоса тянулась вдоль безупречно чистого оборудования скотобойни. Но у каменной ванны с лоханью для отмывания потрохов след терялся. Конвейер с тушами продолжал двигаться. Ордуньо и Рейес несколько раз прочесали цех; единственный выход из помещения был перекрыт. Серафин никак не мог сбежать! Ордуньо быстрым шагом подошел к одному из полицейских, дежуривших у входа.

— Ты уверен, что здесь только один выход?

— Только один.

— Значит, он здесь. Спрятался.

И тут они увидели его. Тело Серафина свисало с крюка, проткнувшего ему подбородок и торчавшего изо рта. С обезображенного лица лилась кровь. Когда тело доехало до них, конвейер остановился.

Серафина сняли с крюка. Он был мертв.

— Твою мать, твою мать, твою мать, — застонал Ордуньо.

— Я проверю карманы, вдруг там документы, — деловито произнес один из полицейских.

Он вытащил две купюры по двадцать евро и одну пятерку, а также обрывок плотной бумаги, сложенный пополам. На нем были два красных соединенных ромба.

— Рисунок сделан кровью, — уверенно заявила Рейес.

— Свиной?

— Без понятия.

Ордуньо подошел ближе, чтобы рассмотреть изображение.

— Забери его, отправим на анализ.

Рейес достала вакуумный пакет, встряхнула, чтобы набрать в него воздуха, и аккуратно упаковала улику.

— Никакого удостоверения личности, — сообщил полицейский, завершая осмотр.

Ордуньо грустно кивнул, не сводя глаз с трупа. Открытый разорванный рот, крупные гнилые зубы, одежда деревенская, как у фермера. От мертвеца воняло. «Откуда ты взялся?» — мысленно спросил он.