Машина

Директор, отводя глаза, буркнул Фросину:

— Вот ты и скажи об этом ихнему представителю. Тебе это сподручнее. По уровню. Вы с ним одного ранга...

И застучал раздраженно, забарабанил пальцами по столу. Фросин избегал глядеть на директора, чтобы не выдать торжество во взгляде. Радовался он не столько тому, что победил, сколько тому, что оказался прав в своих предположениях: директора удалось вынудить дать добро на доработку своими силами. Сам Фросин не хотел заострять вопрос на проблеме цеха, подчеркивать промашку директора и иже с ним. За него это сделал Гусев. И, похоже, сделал, сам не ведая, что творит. А может, и ведая. Во всяком случае, он оказался единственным, кто, хоть и не прямо, но ткнул директору — поторопились, мол, с цехом-то! Фросин-то для вас же выход показывает!

Фросин глянул на Гусева — сидит себе, очки наивно посверкивают, квадратное лицо непроницаемо. Фросин пожал мысленно плечами: «Надо же, а я его тюфяком считал!»

Директор явно был разозлен тем, что решение ему, по сути дела, навязали. Он был взбешен. Повода выплеснуть настроение пока не подвернулось. Это видели все и потому быстренько и тихо разошлись. Гусев выскочил из кабинета первым. Фросин вышел следом и отметил, что в коридоре-то Гусев спешить сразу перестал — значит, знал, что говорит и зачем, потому и улизнул впереди всех.

И Фросин совсем зауважал Гусева.

12

Разработчики уехали и увезли с собой машину. Если говорить предельно точно — не с собой. Ее погрузили на платформу, зачехлили и она пошла в Москву малой скоростью. Там, в Москве, ей предстояло показать все, на что она способна. Ее должны были испытывать, регулировать и собирать. Ее должны были рассматривать и осматривать, выстукивать и выслушивать. Нужно было сделать соответствующие выводы из болезней машины, чтобы их не было у ее младших сестер. На все это требовалось время. Потери времени были — во всяком случае, так казалось москвичам,— неизбежны.

Почти одновременно с разработчиками в Москву, в главк, вылетел директор. Он был мрачен. В главк лететь Василию Александровичу страх как не хотелось. Если бы явиться туда с целью подставить под удар разработчиков — это бы с дорогой душой. Бывало такое в его директорской жизни. С азартом он подставлял других. И сейчас все так и просилось на это, очень уж сырая была документация. Но он торопился в министерство совсем с другим — просить разрешения на изготовление еще одного опытного образца в счет будущей опытной серии. И на изготовление немедленное, сиюминутное, не дожидаясь обкатки первой машины, безо всякой помощи от института-разработчика.

Он представлял себе, как на него будут смотреть в главке — какой хомут сдуру на себя человек надевает,— и у него совсем портилось настроение. Все его существо противилось нынешнему течению событий, хотя после того памятного совещания, на котором он сам же все и решил, эта поездка была неоднократно обговорена, выверена и взвешена.

И совещание это он хорошо помнил, не забыл, как все на цыпочках из кабинета улизнули — поняли, значит, как он сам себя за горло схватил и решать заставил. Воспоминание, конечно, тоже не улучшило настроение, хоть он и выдал вчера всем сестрицам по сережкам.

Масла в огонь подливал еще и главный инженер. Он, конечно, остался при своем мнении и ходил по заводу с оскорбленно-мрачным лицом. Фросина это забавляло. Директора вид главного раздражал. А Гусев вспоминал последний разговор с директором и директорское, вроде ни к селу ни к городу сказанное:

— Черт его знает — кажется, все у нас в порядке! И новую технику внедряем, и перевооружаемся. Технически. Станочный парк обновляется, прогрессивные методы обработки чуть ли не первыми в министерстве осваиваем. По всем показателям у нас все хорошо, отлично работает главный инженер...— И раздраженно махнул рукой, колыхнувшись при этом всем телом и выразившись так, что Гусев, отлично зная, что они одни в кабинете, все же невольно оглянулся — не слышал ли кто.

В общем, у директора кошки на душе скребли.

Фросин собрал регулировщиков. К их удивлению, он заговорил совсем не о первой машине. Наоборот, он заявил:

— О первой машине забудьте. Ее нет. И можете считать, что и не было. Это дитя оказалось мертворожденным.

В ответ на скептические ухмылки он пояснил:

— Да-да, мертворожденным! И нам с вами нужно не допустить этого в следующей, нашей машине,— он выделил слово «нашей».— Разработчики после сборки столкнулись с самым неприятным — все в машине работало, но не так, как надо. Верно я говорю? — неожиданно обратился он к принимавшим участие в настройке первого образца регулировщикам. Те растерялись, промямлили что-то невразумительное. Фросин расхохотался, повернулся к остальным:

— Вот так же и разработчики плечами пожимали. А я вам открою секрет — почти во всем виноваты мы, завод. Наша технология, наши детали. Все то, что у них в институте испытывалось и работало превосходно, у нас безбожно врет.

Все слушали его с некоторым недоумением — к чему он клонит? Фросин заметил удивление на лицах:

— Я веду разговор к тому, что только на заводе, только самим можно довести до ума все системы и машину в целом. Поэтому с сегодняшнего дня и до прихода следующей «тележки» — это примерно месяц — вы будете заниматься сборкой и проверкой всех устройств машины. Разрешаю вам переделывать все по-своему, но с одним условием: чтобы все изменения записывались аккуратнейшим образом. Теперь дальше. Всю машину мы с вами поделим на части. За каждой частью закрепим бригаду — два регулировщика и конструктор. Ясно? Конструкторы будут сидеть в цехе вместе с вами, не отходя ни на шаг. Все вопросы решайте сразу, на месте. И не забывайте, что главные здесь — вы. Вы машину делаете, с вас я спрашивать буду, если что не так. С вас, а не с конструкторов. Ясно? Вижу, что ничего не ясно... Во всяком случае, запомните: машину мы должны сдать ровно в срок. Должны и сдадим!

Регулировщики, все двадцать шесть человек, были молодыми специалистами. На заводе они не проработали и года. Все, что они знали о производстве до сих пор, никак не связывалось с полученным разрешением изменять схему машины, изменять самим, прямо на ходу...

Фросин оглядел их и улыбнулся:

— Срок нам — до конца апреля. И сделать надо так, чтобы все работало, как положено.

Шел февраль. До конца апреля оставалось неполных три месяца.

13

Фросин торопливо вошел в кабинет, уселся за стол. Отодвинул папку с пометкой «На подпись», придвинул телефон, набрал номер. Отозвался знакомый размеренный голос:

— Слушает Дюков!

— Володя? Фросин у телефона. Знаешь, мы добили-таки эту схему! Что? Нет, не там. Как мы и думали, все дело было в помехах. Электрический сигнал шел с искажениями. Да нет, там все было исправно...

С минуту Фросин слушал, нетерпеливо кивая головой, потом выкрикнул:

— Если ты будешь перебивать, я никогда не кончу! А я, что ли, перебиваю? Так вот, все дело было в экранировке. В экранировке, говорю! Нет, уже сделали! Сами, сами! Ты проконтролируй своих ребят, пусть сразу в документации отразят. Ну, у меня все. Всего хорошего!

Он положил трубку и некоторое время сидел, глядя перед собой. Он рисковал, предоставив молодым рабочим, пусть и с высшим образованием, такую самостоятельность. Риск оправдался. Это была первая крупная победа. Но Фросин почти не радовался, словно для этого у него не оставалось сил. Умом он, конечно, был рад, но принял все как должное. Собственно, так и должно было быть. Он в этом не сомневался, иначе не решился бы на такой эксперимент. «Экспериментом» называли его решение главный конструктор и главный инженер. Они привыкли, что все принципиальные изменения изделий производятся конструкторами. Активная роль цеха была для них чем-то из ряда вон выходящим. Они приняли предложение Фросина в штыки. Совещание проходило в кабинете главного. Обстановка складывалась неблагоприятная, На сторону Фросина опять встал Гусев.