Машина

— Родники,— буднично отозвался Фросин.— Оттепель была, они и пробились, разлились по льду. А сейчас прихватило.

— Нет, правда, как стекло,— опять сказала Рита.

— А давайте покатаемся! — вырвалось у Алии. В ее голосе прозвучала неуверенность — не будут ведь, не станут. Несерьезно...

— А давай! Разок! — Фросин схватил ее за руку, потянул к откосу.

— Виктор, прекрати мальчишество! — беспокойно сказал Сергей.— Это ведь наледь, с ней шутки плохи. Вдруг промоина!

— Не! Я знаю — здесь у берега пробивает, да и то не сейчас, а когда тепло,— беспечно отозвался Фросин, уже выбираясь на лед.— А сегодня тут хоть на машине езди.

Он разбежался и заскользил, балансируя руками. Сергей отвернулся и закурил — смотреть, как он катится по лунной полосе, похожей на водную гладь, было выше его сил. На миг прозвучали в ушах гул тракторных моторов громкие и оттого бестолковые голоса людей, предстала перед глазами растекающаяся, клубящаяся на морозе паром вода...

Алия налетела на Фросина и оба упали. Она приподнялась, но он потянул ее, и она вновь оказалась на льду. Лица их оказались рядом и Фросин не удержался, поцеловал ее. Она притихла, потом низким шепотом сказала сердито:

— Бесстыжий, смотрят ведь...

Тут же она гибким движением вскочила на ноги и побежала к берегу, оскользаясь, но легко удерживая равновесие, как танцовщица на туго натянутой проволоке. Фросин, не шевелясь, смотрел ей вслед. Спиной он чувствовал плоскую, холодную твердость льда. На секунду ему вдруг стало страшно — почудилось, что она уходит навсегда. Совсем. Представилось, что он так и останется лежать здесь, не в силах не только подняться и идти, но даже пошевелиться, потому что она уходит, не оглядываясь и становясь все неразличимее во мраке. Алия подбежала уже к засыпанной снегом береговой кромке, когда Фросин шевельнулся, быстро перевернулся и встал.

Они проводили Риту с Сергеем, потом он проводил Алию. Он зашел в коридор, в который выходила неприятно-настороженная дверь комнаты. Из-под двери пробивалась полоска света. Чувствовалось, что за дверью слышали их приход. Фросин склонил к Альке лицо. Она провела по его щеке тонкими вздрагивающими пальцами, потом легонько толкнула его в грудь.

— Иди, иди...— голос был бесплотным и ласковым.

Он молча кивнул, спиной открыл дверь и вышел, поворачиваясь на ходу. Лифта он ждать не стал и пошел по лестнице, четко перебирая ступени, не пропуская ни одной и не оборачиваясь.

18

Сорок четвертый цех работал на едином дыхании. Нудная и неблагодарная работа — доводка. Труднее всего — доводка. Все работает, все крутится, все показывает, измеряет. Только немного перегреваются блоки, только немного врет аппаратура. И это «немного» растягивается в дни и недели, и начинает казаться, что невозможно добиться, чтобы все работало как положено. Но вот начинает вести себя как следует одно из десятков устройств, и ты вдруг видишь новые неполадки, совсем в другом блоке. Надо вновь тратить часы и дни на поиски и устранение их причин...

Фросин подошел к машине. Дверцы были открыты. Изнутри доносился ровный, успокаивающий гул — работали приборы. Как всегда, внутри было полно регулировщиков. На этот раз шли последние проверки. Машина была почти готова. Фросину не верилось, что позади эти суматошные два с половиной месяца. Казалось, что все неправда и как только дойдет до дела, так сразу и выяснится, что ничего не работает. Он гнал от себя такие мысли. Во-первых, для них не могло быть никаких оснований: уж Фросин-то знал, как и что делалось, он-то мог быть уверен, что все сработано на. совесть и не выйдет из строя. Во-вторых, нельзя, чтобы кто-то узнал об этих мыслях. Скверное настроение, как и невезение — тьфу, тьфу! — прилипчиво. Не дай бог, начнет гулять по цеху — тогда все пойдет наперекосяк...

Сейчас, когда все позади и машина призывно голубеет, почти готовая уйти из цеха, Фросин смог наконец позволить себе расслабиться. Это выразилось в его — про себя, только про себя! — нытье и брюзжанье. Да и суеверие проснулось в Фросине: надо, мол, поворчать и поругать машину, чтобы все гладко прошло. И это смог позволить себе сегодня Фросин.

Он постоял немного, поприслушивался к доносящимся четким и отрывистым фразам ребят. Его не видели. Он хотел было заглянуть внутрь, но передумал — чего мельтешить перед глазами. Короткие реплики, если не вдумываться в смысл (а Фросин сейчас не вздумывался), сливались в сплошную тарабарщину. Однако и ее было приятно слушать, она говорила о налаженной работе, о полном взаимопонимании парней:

— Проверь на выходе!

— Есть импульс.

— Длительность?

— Тридцать...

— Добавь!

— Норма, норма,— это уже третий голос.— Давай нагрузку.

— Есть!

 И вдруг истошный вопль:

— Кто взял мои плоскогубцы?

Смешки, потом бас:

— У Петьки посмотри!

Сразу загалдели — голосов пять или шесть:

— У него, у него...

— У Петра Никифоровича проверь.

— Да не брал я плоскогубцы!

— Нет, уж что потерялось — ищи у Петьки!

— Петух, верни человеку плоскогубцы.

— Где мои плоскогубцы?

— Он, он спрятал!..

— Он их за пазуху, того...

Шутливая перебранка прекратилась так же быстро, как и началась. Не понять было, почему предположение о том, что плоскогубцы взял именно Петька, вызвало такое веселое оживление. А из машины опять неслось:

— Врубай пуск.

— Пошел импульс!

— Частота?

— Двадцать.

— Кабель, кабель подключи...

— Эх вы, лопухи! Дайте-ка я...

Фросин собрался отойти. В это время разом смолкла — выключили — аппаратура. Кто-то рассказал анекдот. Взрыв хохота гулко отдался в металлическом нутре машины.

— Ну, так что? Пора начинать работать! — пробасил внутри тот же голос. В нем явственно прорезывались его, Фросинские, нотки. Из открытых дверок кабины вновь вылилась волна смеха. Фросин тоже улыбнулся, покачал головой и отошел, обходя машину сзади, чтобы его не заметили из кабины.

У самодельного, из труб, стенда возились с гидравликой слесари. К Фросину подошел такой же чумазый, как и остальные, мастер.

— После переделки — во! — Он показал большой палец.— Никаких вопросов больше нет. И захваты работают как надо!

К ним повернулись, прислушиваясь, рабочие. Над всеми возвышался комсорг Саша Белов. Он смущенно улыбался — хотелось тоже похвалиться, уж очень все хорошо работало, но он постеснялся.

— Ну, так что? Испытали? Теперь на машину ставить. И — быстро, быстро! Работать надо! — Фросин тут же вспомнил смех в машине и сам засмеялся. Вслед за ним засмеялись и все остальные. Засмеялись яркому солнечному дню, тому, что капризная гидравлика укрощена, и тому, что пора ставить ее на машину — ставить едва ли не последний узел.