Масоны

– Скажите, вам нравится, как его?.. Пан, пан... ну, не знаю! Пан откупщик?
– сказала она.

Аггей Никитич пожал плечами.

– По-моему, - ответил он, - господин Рамзаев... человек очень странный.

– Не странный, а просто дурак, - более решительно определила пани аптекарша.

– Почему же он дурак?
– пожелал знать Вибель, ударив тихонько рукой кота, который начал было довольно громко мурлыкать.

– Ах, татко, как же ты не понимаешь этого!
– воскликнула необыкновенно мило пани Вибель.
– Рамзаев - магнат здешний, богатый человек, и вдруг стоит вместе с оркестром в лакейской, точно ему не на что нанять капельмейстера!..

– Что ж, стоит с оркестром, - возразил ей муж, - если он сам музыкант и любит дирижировать!

– Это конечно!
– согласился Аггей Никитич, которому понравился такой взгляд Herr Вибеля.
– Все-таки по нашим русским понятиям, знаете, это странно.

– Мало, что странно, а глупо и смешно!
– подхватила аптекарша, видимо любившая позлословить своих ближних.
– А как вы находите его Анну Прохоровну, которая к вам неравнодушна?
– отнеслась она к Аггею Никитичу.

– Я нахожу, что она не женщина даже, а какая-то толстая, полинялая кукла.

Herr Вибель при этом покачал головой.

Дальнейший разговор продолжался в том же тоне, и только Аггей Никитич, заметив, что старому аптекарю не совсем нравится злословие, несколько сдерживался, но зато пани Вибель шла crescendo и даже стала говорить сальности:

– Вы обратили, пан Зверев, внимание на этого несчастного инвалидного поручика? У него живот кривой, как будто бы он его вывихнул.

Аггей Никитич, припомнив фигуру инвалидного поручика и мысленно согласившись, что у того живот был несколько кривой, улыбнулся. Досталось равным образом от пани Вибель и высокой девице, танцевавшей с поручиком вальс, которая была, собственно, дочь ополченца и не отличалась ни умом, ни красотой.

– Эту длинную mademoiselle здесь прозвали чертовой зубочисткой! объяснила она об ней.

Аггей Никитич снова улыбнулся, но муж ей заметил с легким укором:

– А кто же прозвал ее, как не ты?

– Конечно, я!
– призналась пани Вибель и, заметив, что Генрику ее широко и всласть зевнул, сказала ему: - Что ж ты, татко, сидишь тут и мучишься? Ступай к себе спать.

Аггей Никитич, разумеется, при этом поспешил взяться за фуражку.

– Ах, нет, нет! Вы извольте оставаться и посидите со мной! воскликнула ему торопливо аптекарша, отнимая у него фуражку.

– Посидите с ней!
– попросил его и Вибель, а затем, сказав: - До завтра!
– ушел вместе с котом своим.

Оставшись таким образом с глазу на глаз, пан исправник и пани аптекарша почувствовали некоторый конфуз.

– Ну-с!
– начала она, уложив красивый подбородочек на кулаки своих опершихся на стол рук, которые при этом обнажились до локтя.

– Ну-с!
– повторил тоже и Аггей Никитич, невольно устремляя глаза на обнаженные руки аптекарши.

– Завтра вы, по приказанию мужа, я слышу, опять к нам явитесь? продолжала пани Вибель.

– Я явлюсь, если вы тоже меня пригласите, - заметил ей Аггей Никитич.

– О, я не смею того! Это слишком большая честь для меня!
– проговорила плутоватым голосом пани Вибель и засмеялась: своей прелестной кокетливостью она окончательно поражала Аггея Никитича.
– Но я желала бы знать, пан Зверев, о чем вы, запершись, говорили с мужем.

Вопрос этот весьма затруднил Аггея Никитича.

– Он меня расспрашивал о госпоже Сверстовой, от которой я доставил ему письмо, - объяснил было он.

– Но что же он вас расспрашивал?
– любопытствовала пани Вибель.

– Расспрашивал, где и как она живет, - отвертывался, как умел, Аггей Никитич.

– Нет, не то, - отвергнула пани Вибель.

– А вас все по этому случаю мучает ревность?
– спросил Аггей Никитич.

– Отвяжитесь, пожалуйста, с вашей ревностью! Что вы на меня выдумываете?
– возразила уж с досадой пани Вибель.
– Я только хочу догадаться, почему с вами так любезен муж.

– Я не знаю, - заперся Аггей Никитич.

– О, вы знаете, но не хотите, вижу, сказать мне правду, тогда и я вам во всю жизнь мою не скажу никакой моей тайны!

Аггей Никитич приведен был в отчаяние таким решением пани Вибель.

– Теперь я пока никак не могу сказать правды, - проговорил он.

– Но когда же вам можно будет сказать мне ее?

– Да, может быть, завтра, а если не завтра, так потом, впоследствии времени, - говорил Аггей Никитич.

– И всю правду мне скажете?
– переспросила с ударением пани Вибель.

– Всю, - отвечал ей глухим голосом Аггей Никитич и затем начал молча созерцать пани Вибель, да и она, в свою очередь, тоже молча созерцала его.

Наконец, часу в двенадцатом, Аггей Никитич счел за нужное раскланяться, и пани Вибель больше не удерживала его.

Всю ночь Аггей Никитич придумывал, как ему вывернуться из затруднительного положения, в которое он поставлен был любопытством пани Вибель, и в итоге решился переговорить о том, не прямо, конечно, но издалека с старым аптекарем, придя к которому, на этот раз застал его сидящим в кабинете и, видимо, предвкушавшим приятную для себя беседу. Увидев вошедшего гостя, Вибель немедля же предложил ему сигару, но Аггей Никитич, прежде чем закурить ее, спросил:

– Объясните мне, Herr Вибель, вы вчера изволили сказать, что о масонстве надо быть молчаливым, как рыба; но неужели же семейным своим, например, я жене моей, не должен рассказывать, что желаю быть масоном?

– Отчего ж не рассказывать?.. Не пойдет же она с доносом на вас к правительству, - объяснил ему тот.

– А супруга ваша, извините за нескромный вопрос, знает, что вы масон? допытывался Аггей Никитич.

– Да, я ей говорил и предлагал вступить в наш орден, но она преданная католичка и говорит, что это грех.

Услышав такого рода объяснение, Аггей Никитич вздохнул свободнее, потому что он, по его соображениям, мог касательно масонства быть до некоторой степени откровенен с пани Вибель.

– Но тогда зачем же все-таки в масонстве есть скрытность?
– повторил он еще раз.

Вибель развел при этом руками.

– Я не знаю, что вы разумеете под скрытностью масонов, - сказал он, если то, что они не рассказывают о знаках, посредством коих могут узнавать друг друга, и не разглашают о своих символах в обрядах, то это единственно потому, чтобы не дать возможности людям непосвященным выдавать себя за франкмасонов и без всякого права пользоваться благотворительностью братьев.