Масоны

Таким образом, в одну из сих бесед Сусанна Николаевна, в присутствии Егора Егорыча, но только вряд ли с ведома его, сказала:

– А я, gnadige Frau, поздравьте меня, скоро уезжаю с Егором Егорычем за границу.

– Я поздравить вас готова, но я никак того не ожидала, - проговорила та, удивленная таким известием.

– Это нам обоим необходимо!
– подхватила настойчивым голосом Сусанна Николаевна, взглядывая мельком на Егора Егорыча, сидевшего с нахмуренным лицом.

– Ее и мое здоровье требуют того, - пробормотал он.

– Буду скучать от разлуки с вами и завидовать вам, - сказала gnadige Frau.

– Но вы уж бывали за границей, а я еще нет!
– воскликнула опять каким-то неестественно-веселым голосом Сусанна Николаевна.
– И мне ужасно хочется сделать это путешествие.

Егор Егорыч при этом не проговорил уже ни слова.

Доктор через неделю какую-нибудь прискакал обратно из своей поездки, и так как он приехал в Кузьмищево поздно ночью, когда все спали, то и побеседовал только с gnadige Frau.

– Ну, что вы там наделали?
– спросила она, отыскав предварительно в буфете для супруга ужин с присоединением графинчика водки.

– О, мы с Аггеем Никитичем натворили чудес много!
– отвечал Сверстов, ероша свою курчавую голову.
– Во-первых, Тулузова посадили в тюрьму...

Gnadige Frau выразила в лице своем некоторое недоумение.

– Значит, он в самом деле виновным оказывается?
– заметила она, опасаясь, не через край ли хватил тут Аггей Никитич.

– Как есть приперт вилами со всех сторон: прежде всего, сам сбивается в показаниях; потом его уличает на всех пунктах какой-то пьяный поручик, которого нарочно привезли из Москвы; затем Тулузов впал в противоречие с главным пособником в деле, управляющим своим, которого Аггей Никитич тоже упрятал в тюрьму.

В лице у gnadige Frau все-таки выразилось несколько оробелое недоумение.

– Но я надеюсь, что высшее начальство все ваши действия одобрит, сказала она.

– Еще бы!
– подхватил Сверстов.
– Губернатор под рукою велел передать Аггею Никитичу, что министр конфиденциально предложил ему действовать в этом деле с неуклонною строгостью.

– Да, тогда другое дело!
– произнесла успокоенным голосом gnadige Frau.
– А у нас здесь тоже есть неожиданность: Егор Егорыч и Сусанна Николаевна уезжают за границу.

– Вот тебе на!
– воскликнул доктор с некоторым испугом.
– Что это значит и зачем?

– Говорят, что оба больны и ждали только тебя, чтобы с тобою посоветоваться, куда им именно ехать.

– А я почему знаю куда?.. Для меня эта госпожа Европа совершенно неведома!.. И для какого черта в нее ездить!
– проговорил доктор с досадой.

– Ну, этого ты не говори! В Европу ездить приятно и полезно. Я сама это на себе испытала!.. Но тут другое... и я, пожалуй, согласна с твоим предположением.

– Касательно амура?
– спросил Сверстов.

– Да, - подтвердила gnadige Frau, всегда обыкновенно медленнее мужа и не сразу понимавшая вещи.

– Но к кому же?
– поинтересовался тот.

– Вероятно, - начала gnadige Frau, произнося слова секретнейшим шепотом, - ты помнишь, что Егор Егорыч, читая письмо Углакова, упоминал о каком-то Пьере...

– Так, так, так!..
– затараторил Сверстов.
– Вот где раки зимуют!

– Но, конечно, если тут и любовь, то в самом благородном смысле, поспешила добавить gnadige Frau.

– Разумеется!
– не отвергнул Сверстов и затем, вздохнув, проговорил: Что делать? Закон природы, иже не прейдеши!

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

I

Город, где Аггей Никитич пребывал исправником, был самый большой и зажиточный из всех уездных городов описываемой мною губернии. Стоял он на берегу весьма значительного озера и был раскидан частию по узкой долине, прилегающей к самому озеру, а частию по горам, тут же сразу круто начинающимся. По долине этой тянулась главная улица города, на которой красовалось десятка полтора каменных домов, а в конце ее грозно выглядывал острог с толстыми железными решетками в окнах и с стоявшими в нескольких местах часовыми. В остроге этом в настоящее время были заключены Аггеем Никитичем Тулузов, а также и управляющий его, Савелий Власьев. Вообще Аггей Никитич держал себя в службе довольно непонятно для всех других чиновников: место его, по своей доходности с разных статей - с раскольников, с лесопромышленников, с рыбаков на черную снасть, - могло считаться золотым дном и, пожалуй бы, не уступало даже месту губернского почтмейстера, но вся эта благодать была не для Аггея Никитича; он со своей службы получал только жалованье да несколько сот рублей за земских лошадей, которых ему не доставляли натурой, платя взамен того деньги. В смысле бескорыстия и прирожденной честности Аггей Никитич совершенно походил на Сверстова, с тою лишь разницей, что доктор был неряхою в одежде, а Аггей Никитич очень любил пофрантить; но зато Сверстов расходовался на водку и на съедомое, Аггей же Никитич мог есть что угодно и сколько угодно: много и мало! До какой степени пагубно и разрушительно действовало на Миропу Дмитриевну бескорыстие ее мужа - сказать невозможно: она подурнела, поседела, лишилась еще двух - трех зубов, вместо которых купить вставные ей было будто бы не на что да и негде, так что всякий раз, выезжая куда-нибудь, она залепляла пустые места между зубами белым воском, очень искусно придавая ему форму зуба; освежающие притиранья у местных продавцов тоже были таковы, что даже молодые мещанки, которые были поумнее, их не употребляли. Перенося все эти лишения, Миропа Дмитриевна весьма справедливо в мыслях своих уподобляла себя человеку, который стоит по горло в воде, жаждет пить и ни капли не может проглотить этой воды, потому что Аггей Никитич, несмотря на свое ротозейство, сумел, однако, прекратить всякие пути для достижения Миропою Дмитриевною главной цели ее жизни; только в последнее время она успела открыть маленькую лазейку для себя, и то произошло отчасти случайно. За какие-нибудь полгода перед тем к ним в город прибыл новый откупщик, Рамзаев, которому, собственно, Тулузов передал этот уезд на откуп от себя. Откупщик сей был полупромотавшийся помещик и состоял в браке, если не с дочерью, то, по крайней мере, с сестрою какого-то генерала. Оба супруга были одинаково чехвальны, пожалуй, недалеки умом, но при этом довольно лукавы и предусмотрительны. Миропа Дмитриевна, по своим отдаленным соображениям, сочла нужным познакомиться с Рамзаевыми и посредством лести и угодливости в два-три визита просто очаровала откупщицу и, сделавшись потом каждодневной гостьей ее, однажды принялась рассуждать о том, как трудно жить людям бедным.

– Вы посмотрите, - перешла она уже прямо к делу, - вот какие у меня перчатки!

И Миропа Дмитриевна показала штопанные и расперештопанные перчатки.

– А вот мои башмаки!
– продолжала она и высунула из-под платья продырявленный носок своего ботинка.

Откупщица, дама лет пятидесяти, если не с безобразным, то с сильно перекошенным от постоянного флюса лицом, но, несмотря на то, сидевшая у себя дома в брильянтовых серьгах, в шелковом платье и даже, о чем обыкновенно со смехом рассказывала ее горничная, в шелковых кальсонах под юбкой, была поражена ужасным положением Миропы Дмитриевны.

– Но разве ваш муж не дает вам ничего на туалет?
– спросила она голосом, исполненным искреннего участия.

– Ему давать не из чего: мы живем только жалованьем, - произнесла с грустью Миропа Дмитриевна.

– Как же это?
– проговорила с удивлением и потупляя несколько глаза откупщица.
– Вы еще с откупа получаете!

– Ни копейки!
– объяснила с оттенком благородства Миропа Дмитриевна.

– Неужели откуп вам не платит?
– спросила откупщица с возрастающим недоумением.

– Откуп, конечно, готов бы был платить, - отвечала с печальной усмешкой Миропа Дмитриевна, - но муж мой - я не знаю как его назвать - в некоторых, отношениях человек сумасшедший; он говорит: "Царь назначил мне жалованье, то я и должен только получать".

Говоря это, Миропа Дмитриевна старалась передразнить грубый и, по ее мнению, дурацкий голос Аггея Никитича.

– А о том, как и на что мы должны жить, Аггей Никитич и не помышляет, заключила она.

– Однако как же вы в этом случае поступаете и справляетесь с вашим хозяйством?
– сказала с прежним участием откупщица.

– Поступаю так, что ем один только черный хлеб и хожу в худых башмаках.

Миропа Дмитриевна в этом случае лгала бессовестным образом: она ела каждодневно очень лакомые кусочки, так что, не говоря о чем другом, одного варенья наваривала пуда по три в год и все это единственной своей особой съедала; но Аггея Никитича она действительно держала впроголодь, и когда он, возвращаясь из суда с достаточно возбужденным аппетитом, спрашивал ее:

– А что, Мира, мы будем обедать сегодня?

– Да я не знаю, - отвечала Миропа Дмитриевна сентиментальным голосом, что-нибудь там сделано, если только лавочник отпустил в долг.