Масоны

– Пожалуйста!
– крикнул ему Ченцов.

Управляющий вошел. Он после дороги успел уже умыться и приодеться.

– Кончили все?
– спросила его Катрин как бы и печальным голосом.

– Кончил!
– отвечал управляющий и подал ей три объявления с почты: одно на посылаемое ей золото и серебро, другое на билеты опекунского совета в триста сорок тысяч и, наконец, на именной билет самого Тулузова в пять тысяч рублей серебром. Катрин хоть и быстро, но зорко прочитала эти объявления и с заметным удовольствием передала их мужу; тот также пробежал глазами эти объявления и произнес: "Ого!"

– Благодарю вас!

– сказала затем Катрин, мотнув приветливо головой управляющему.
– Но вы, надеюсь, объяснили нашим знакомым, что я убита совершенно горем?

– Объяснил-с, и губернатору новому и многим другим лицам; все весьма соболезнуют об вас, - проговорил управляющий.

– Чем собственно умер Петр Григорьич?
– спросил Ченцов.

– Мудрено ли умереть такому старому человеку, как Петр Григорьич! отвечал управляющий без пояснения каких-либо подробностей.

– А похоронен отец был прилично?
– сказала Катрин.

– Как он был похоронен, это и описать трудно!
– принялся ей докладывать управляющий.
– На похороны стекся весь город: губернатор, архиерей, певчие, чиновники, и все они оплакивали умершего.

– Приятно это слышать, - произнесла Катрин несколько сентиментальным голосом.

Затем управляющий еще подал Ченцову бумагу.

– Это, еще что?
– спросил тот.

– Счет, что стоили похороны, - объяснил управляющий.

– О, разве подобные расходы считаются!
– отозвался Ченцов, отодвигая от себя бумагу.

– На всякий случай все-таки взять надо, - заметила Катрин.

Управляющий поспешил подать ей счет, который она и положила себе в карман.

– Вы так все это превосходно устроили, - говорил между тем Ченцов, что позвольте вам предложить стакан шампанского.

– Благодарю вас, я не пью никакого вина!
– отказался управляющий.

– Даже шампанского?
– воскликнул Ченцов с удивлением.

– Никакого!
– повторил управляющий.

– Но чем же, однако, мы вас вознаградим?
– продолжал Ченцов, бывший в добром настроении духа частию от выпитого шампанского, а также и от мысли, что на похоронах Петра Григорьича все прошло более чем прилично: "Надобно же было, по его мнению, хоть чем-нибудь почтить старика, смерть которого все-таки лежала до некоторой степени на совести его и Катрин".

– А какое жалованье получали вы у Петра Григорьича?
– отнесся он снова к управляющему.

– Петр Григорьич платили мне по мере моих заслуг!
– объяснил управляющий.

– Сколько именно?
– добивался Ченцов.

– Не желаю этого говорить, потому что Петр Григорьич награждали меня более, чем я заслуживал, а вы сами будете видеть, чего я стою!

– Увидим, конечно, и не обидим!
– сказала Катрин, желавшая поскорее кончить разговор с управляющим и остаться с мужем вдвоем.

– Это, конечно, что не обидим, - подхватил Ченцов, - но я желал бы за то, что вы вот так умно распорядились с похоронами и с наследством Петра Григорьича, отдельно от жалованья поблагодарить вас.

– Это я сделал, - сказал управляющий, прижимая руку к сердцу, - в благодарность памяти Петра Григорьича и из усердия к будущей моей госпоже, Катерине Петровне. За что же мне деньги брать за это? Но я просил бы оказать мне другого рода благодеяние; по званию моему я разночинец и желал бы зачислиться в какое-нибудь присутственное место для получения чина, что я могу сделать таким образом: в настоящее время я уже выдержал экзамен на учителя уездного училища и потому имею право поступить на государственную службу, и мне в нашем городе обещали зачислить меня в земский суд, если только будет письмо об том от Петра Григорьича.

– Но он умер так некстати!
– возразил Ченцов.

– Это все равно, - продолжал управляющий, - память о Петре Григорьиче так еще свежа, что и по письму Катерины Петровны также исполнят.

– Напиши, Катрин, если Василий Иваныч желает этого!
– обратился Ченцов к жене.

– С удовольствием, но к кому же я напишу?
– отнеслась она к управляющему.

– К господину исправнику, и потом вот еще что осмелюсь доложить: в деньгах Петра Григорьича находится мой именной билет, который Петр Григорьич держал у себя на случай какого-нибудь проступка с моей стороны и о котором есть здесь особое объявление...

– Мы возвратим вам этот билет! Зачем он нам?
– воскликнул Ченцов.

– Нет-с, вы тоже извольте его держать при себе, это будет покойнее для вас и для меня; я вот только просил бы Катерину Петровну записку Петра Григорьича, которую он мне выдал, изменить на свою!

С этими словами управляющий подал известную нам записку Петра Григорьича.

Катрин прочитала ее.

– Вы желаете, чтобы я сейчас же вам дала от себя записку?
– спросила она.

– Да, если вам будет не затруднительно, - проговорил вежливо управляющий.

Катрин изорвала записку отца и написала таковую от себя, получив которую управляющий ушел.

Оставшись с глазу на глаз с мужем, Катрин немедля же принялась обнимать и целовать его, шепча при этом страстным голосом:

– Все эти деньги отца моего я тебе, тебе, мое сокровище, подарю!..

– Куда мне деньги?!. Я еще в карты их проиграю!
– говорил, смеясь, Ченцов.
– Вели лучше дать еще бутылку шампанского!

– Будет!
– произнесла было упрашивающим голосом Катрин.

– Нет, ничего!

Катрин повиновалась и велела подать бутылку.

Ченцов выпил залпом из нее два стакана.

– А теперь спой что-нибудь из моих любимых романсов!
– сказал он.

– Сумасшедший!
– проговорила Катрин, но и тому повиновалась.

Сев за перенесенное из большого дома фортепьяно, она сильным и страстным контральто запела знакомый нам романс:

Не называй ее небесной

И у земли не отнимай!

С ней рай иной, но рай чудесный,

С ней гаснет вера в лучший край!

– Нет, постой, и я пропою!
– перебил ее Ченцов, имевший, видимо, в голове несколько более сентиментальное представление, чем то, которое слышалось в петом романсе, и, сев за рояль, запел хоть и осиплым, но умелым баритоном:

Соловей, мой соловей,

Голосистый соловей,

Кто-то, бедная, как я.

Ночь прослушает тебя?

Катрин, впрочем, помешала ему докончить этот романс, потому что, стоя у него за стулом, она вдруг обхватила его голову своими сильными руками и заглушила его пение, прильнув губами к его губам.