Масоны

Версты через три Аксинья, слабенькая физически, заметно утомилась.

– Присядь и отдохни, Аксюша, - сказал, заметивши ее усталость, Ченцов.

В это время они проходили довольно сухую поляну.

– Да, барин, уж извините!
– проговорила она и опустилась на траву.

Ченцов уселся рядом с нею; Аксинья немедленно же склонила свою голову на его ноги. Оба они при довольно тусклом лунном освещении, посреди травы и леса, с бегающею около и как бы стерегущею их собакою, представляли весьма красивую группу: молодцеватый Ченцов в щеголеватом охотничьем костюме, вооруженный ружьем, сидел как бы несколько в грозной позе, а лежавшая головою на его ногах молодая бабеночка являла бог знает уже откуда прирожденную ей грацию. Начавшийся между ними разговор тоже носил поэтический характер.

– Ты меня любишь, Ксюша?
– спрашивал Ченцов.

– Люблю, барин, - отвечала она, не поднимая головы.

– И я тебя люблю!
– произнес трепетно-страстным голосом Ченцов.

– Я знаю это, барин, - говорила Аксинья, не изменяя своей позы.

– Но тебя, может быть, беспокоит эта нахальная Маланья?
– спросил Ченцов.

– Нет, барин... Что ж это?.. Нет, нет!
– повторила Аксинья.
– Только, барин, одно смею вам сказать, - вы не рассердитесь на меня, голубчик, - я к Арине ходить боюсь теперь... она тоже женщина лукавая... Пожалуй, еще, как мы будем там, всякого народу напускает... Куда я тогда денусь с моей бедной головушкой?..

– Где ж мы будем видаться? К тебе в избу мне приехать нельзя!.. проговорил Ченцов.

– Ай, барин, как это возможно!
– воскликнула Аксинья.
– У нас дом очень строгий!..

– Так в лесу, что ли, где-нибудь?
– спрашивал Ченцов.

– Нет, в лесу нельзя! Он полнехонек теперь мальчишками и старухами, все за ягодами ходят!

– В таком случае где же, милая моя? Неужели мы с тобой и видаться перестанем?

– Как это возможно не видаться?!
– опять воскликнула Аксинья.
– А я, барин, вот что удумала: я буду попервоначалу рожь жать, а опосля горох теребить, и как вы мне скажете, в какой день придете в нашу деревню, я уж вас беспременно увижу и прибегу в овины наши, - и вы туда приходите!

– Но как я узнаю ваш овин? Их там несколько!
– заметил Ченцов.

– Да я вас подожду у нашего-то овина; там теперь николи ни единого человека не бывает.

– Отлично придумала!.. О, моя милушка, душка моя!
– сказал Ченцов и начал целовать Аксюшу так же страстно и нежно, как когда-то целовал он и Людмилу, а затем Аксинья одна уже добежала домой, так как Федюхино было почти в виду!

Условленные таким образом свидания стали повторяться почти каждодневно, но продолжались они, впрочем, недолго. Маланья, не получившая от родителя ни копейки из денег, данных ему Ченцовым, и даже прибитая отцом, задумала за все это отомстить Аксинье и барину, ради чего она набрала целое лукошко красной морошки и отправилась продавать ее в Синьково, и так как Екатерина Петровна, мелочно-скупая, подобно покойному Петру Григорьичу, в хозяйстве, имела обыкновение сама покупать у приходящих крестьянок ягоды, то Маланья, вероятно, слышавшая об этом, смело и нагло вошла в девичью и потребовала, чтобы к ней вызвали барыню. Катрин вышла к ней. Маланья запросила за свое лукошко очень дорого.

– Ты, девушка, с ума, я вижу, сошла!
– возразила Катрин.
– Я покупаю морошку втрое дешевле.

– Да вы, сударыня, может, покупаете у ваших крестьян: они люди богатые и все почесть на оброках, а нам где взять? Родитель у меня в заделье, господа у нас не жалостливые, где хошь возьми, да подай! Не то, что вы с вашим супругом!
– выпечатывала бойко Маланья.
– У вас один мужичок из Федюхина - Власий Македоныч - дом, говорят, каменный хочет строить, а тоже откуда он взял? Все по милости господской!

– Какая же ему особенная милость господская была?
– спросила Катрин с некоторым любопытством, так как она вовсе не считала ни себя, ни покойного отца своего особенно щедрыми и милостивыми к своим крепостным людям.

– Этого не сказывают, а хвастают!

– придумывала и врала Маланья, попадавшая, впрочем, безошибочно в цель.

– А из кого семья Власия состоит?
– спросила Катрин; голос ее при этом был какой-то странный.

– Да у них старик со старухой, сын ихний - питерщик - и сноха.

– Молоденькая и хорошенькая эта сноха?

– Женщина очень красивая!
– объяснила Маланья.

Для ревнивого и сметливого ума Катрин было достаточно этого короткого разговора, чтобы заподозрить многое. Купив ягоды и сказав Маланье, что она может идти домой, Екатерина Петровна впала в мучительное раздумье: основным ее предположением было, что не от Валерьяна ли Николаича полился золотой дождь на старика Власия, которого Катрин знала еще с своего детства и вовсе не разумела за очень богатого мужика, - и полился, разумеется, потому, что у Власия была сноха красивая. "Но тогда, - спрашивала себя Катрин, - откуда у Валерьяна могли появиться такие значительные деньги, на которые можно было бы выстроить каменный дом? Может быть, он взял у управляющего?" - пришло на мысль Екатерине Петровне. Пользуясь обычным отсутствием мужа, она, не откладывая времени, позвала к себе Тулузова.

– Послушайте, Василий Иваныч, - начала она довольно строгим тоном, - не требовал ли от вас Валерьян Николаевич значительной суммы денег?

– Никак нет-с!
– отвечал тот, как бы даже удивленный таким вопросом.

– И нисколько не требовал?
– спросила еще раз Катрин.

– Нисколько-с!
– отвечал управляющий, не мигнувши ни одним глазом, хоть и говорил неправду: Валерьян Николаич брал у него деньги, - конечно, не в такой значительной цифре, как предполагала Катрин.

– Ну, смотрите же, - сказала она снова строгим тоном, - я буду внимательно рассматривать ваши отчеты, и, наконец, если когда-нибудь муж будет просить у вас денег, то вы должны мне предварительно сказать об том.

– Я очень хорошо понимаю, кто владелец порученных мне имений! проговорил на это, слегка улыбаясь, управляющий.

Катрин, однако, этими распоряжениями не успокоилась. Не высказав мужу нисколько своих подозрений, она вознамерилась съездить в деревню Федюхино, чтобы взглянуть на житье-бытье Власия, с каковою целью Катрин, опять-таки в отсутствие мужа, велела запрячь себе кабриолет и, никого не взяв с собою, отправилась в сказанную деревню. Избу Власия Екатерина Петровна хорошо знала, а потому, подъехав прямо к ней, увидала Власия сидящим на прилавочке около своей хаты. Он был еще старик крепкий, с расчесанной бородой и головой, в синей рубахе и в валяных сапогах, так как у него простужены были ноги.

Узнав госпожу свою, Власий встал и почтительно поклонился.

– А я, Власий, приехала к тебе полакомиться твоими сотами!
– сказала Катрин, вылезая из своего кабриолета.

– Великую милость, сударыня, мне тем сделали!
– проговорил Власий, беря ее лошадь и привязывая к изгороди.

Катрин пошла в избу, а Власий сбегал в свой погреб и, положив там на деревянное блюдце сотов и свеженьких огурчиков, принес и поставил все это на стол перед госпожой своей, произнося:

– Покушайте, сударыня, во здравие!

Катрин, отломив небольшой кусок сотов и положив его в рот, насильно разжевала и проглотила.

– Они у тебя стали нынче нехороши!
– заметила она и в то же время окидывала быстрым взглядом избу Власия и все ее убранство.

– Нет бы, кажись, нынче, - толковал ей Власий, - соты не водянистые, а многообильные и крепкие!

– Скажи, изба у тебя давно строена?.. Она как будто бы даже новая! продолжала разговаривать Катрин.

– Что ей сделалось, - изба хорошая, - всего годов десять, как строена!
– объяснил Власий.