Масоны

– Но все-таки бери с собой кого-нибудь!
– не отставала от него Катрин.
– Ну, хоть управляющего, что ли... Он, конечно, знает здешнюю местность лучше, чем ты!

– Зачем же я буду брать управляющего, когда он вовсе не охотник; кроме того, он завален делами по хозяйству, а я, вдобавок, еще буду таскать его за собой верст по тридцати в день, - это невежливо и бесчеловечно!
– возражал ей Ченцов.

– Если он не охотник, пусть ходит с тобой кто-нибудь из людей: между ними множество охотников.

– Ни одного!

– Как ни одного, когда у нас псарей двадцать человек!
– воскликнула с удивлением Катрин.

– То псари, а не ружейные охотники: они не понимают этой охоты! И что ж мне за радость водить за собой ничего не понимающего дурака, который будет мне только мешать!

– стоял упорно на своем Ченцов.

Тогда Катрин придумала новое средство не пускать мужа одного на охоту.

– Если уж ты так любишь охотиться, - говорила она, - так езди лучше со псовой охотой, и я с тобой стану ездить... По крайней мере я не буду тогда мучиться от скуки и от страха за тебя, а то это ужасно, что я переживаю, пощади ты меня, Валерьян!

– Какая же в июле псовая охота?
– сказал ей тот.
– Она начнется с осени, а теперь охота на дичь!

– Но ты и дичи ничего не застреливаешь и всегда возвращаешься с пустым ягдташем!
– заметила Катрин.

Ченцов при этом покачал головой.

– В ягдташ мой даже заглядывает!..
– проговорил он с досадой.
– Ты скоро будешь меня держать, как Людовик XI [70] кардинала ла-Балю [71] , в клетке; женясь, я не продавал же тебе каждой минуты своей жизни!

– Как ты не хочешь понять, что это от любви к тебе проистекает! проговорила жалобным голосом Катрин.

– Любовь, напротив, делает людей снисходительными, а не деспотами! возразил Ченцов.

Катрин сама понимала, что она слишком многого требовала от мужа. Добро бы он возвращался домой пьяный или буйный, - ничего этого не было. Ченцов, дома даже, стал гораздо меньше пить; спал он постоянно в общей спальне с женой, хотя, конечно, при этом прежних страстных сцен не повторялось. Словом, все, что делал и говорил муж, она находила весьма натуральным; но непонятный страх и совершенно уверенное ожидание каких-то опасностей и несчастий не оставляли ее ни на минуту, и - увы!
– предчувствия не обманывали Катрин. Действительно, над ее головой висела опасность, которая вскоре и разразилась. Дело в том, что Ченцов, по указанию управляющего, отыскал в селе старуху Арину Семенову и достигнул через посредство ее возможности таинственных наслаждений, каковые Арина первоначально устроила ему с одною сельскою девицею, по имени Маланьей; но та оказалась столь бесстыжею и назойливою, что с первого же свидания опротивела Ченцову до омерзения, о чем он объявил Арине; тогда сия обязательная старуха употребила все свое старание и уменье и свела его с тою снохою пчеловода, на которую намекнул ему Тулузов. Бабенка эта действительно оказалась прехорошенькой и премечтательной, так что в этом отношении Людмиле, пожалуй, не уступала. Ченцов увлекся ею до чертиков. Между тем Маланья, побуждаемая главным образом корыстью, ждала с великим нетерпением получить от синьковского барина новое приглашение; когда же такового не последовало, она принялась разведывать, нет ли у нее соперницы, и весьма скоро дознала, что барин этот стал возжаться с своей крепостной крестьянкой из деревни Федюхиной. Прежде всего Маланья прибежала к старухе Арине, разругалась с ней, почесть наплевала ей в глаза, говоря, что это ей, старой чертовке, а также и подлой Аксютке (имя мечтательной бабенки) не пройдет даром! Все это старуха Арина скрыла от Ченцова, рассчитывая так, что бесстыжая Маланья языком только брешет, ан вышло не то, и раз, когда Валерьян Николаич, приехав к Арине, сидел у нее вместе с своей Аксюшей в особой горенке, Маланья нагрянула в избу к Арине, подняла с ней ругню, мало того, - добралась и до Ченцова.

– Так барину поступать нехорошо!
– заорала она, распахнув дверь в горенку.
– Коли я теперича согласилась с вами, так зачем же вам брать другую?.. Что же я на смех, что ли, далась? Я девушка честная, а не какая-нибудь!

– Какая ты честная девушка, коли ты в остроге сидела за то, что купца обокрала!

– кричала не тише Маланьи стоявшая за ней старуха Арина.

– Врешь, врешь!.. Ты не клепли, ведьма!.. А уж тебе, Аксинья, коли где встречу, всю косу растреплю!.. Ты не отбивай у других!
– продолжала орать Маланья.

Бедная Аксюша при этом хлобыснулась своим красивым лицом на стол и закрылась рукавом рубахи, как бы желая, чтобы ей никого не видеть и чтобы ее никто не видел. Ченцов, ошеломленный всей этой сценой, при последней угрозе Маланьи поднялся на ноги и крикнул ей страшным голосом:

– Вон!.. Прогони ее, Арина!
– приказал он старухе.

– А я ее вот чем смажу, - подхватила та и прямо же хватила попавшею ей под руку метлою Маланью по шее.

– Метла-то, дьяволица, о двух концах!
– вскрикнула, в свою очередь, Маланья и хотела было вырвать у Арины метлу, но старуха крепко держала свое оружие и съездила Маланью уже по лицу, которая тогда заревела и побежала, крича: "Погодите! Постойте!"

Старуха Арина поспешила запереть весь свой домишко изнутри, но не прошло и пяти минут, как перед ее избой снова показалась Маланья и уже в сопровождении своего старого родителя, который явился босиком и в совершенно разорванной рубахе. Он был пропившийся кузнец, перед тем только пересланный из Москвы в деревню по этапу. Кузнец и Маланья принялись стучать во входную дверь в избу, но старуха Арина не отпирала; тогда Маланья и ее родитель подошли к окнам горенки и начали в них стучать. Ченцову наконец надоело такое осадное положение: он с бешенством в лице подскочил к окну и распахнул его.

– Что вам надобно?
– крикнул он громовым голосом, так, что кузнец, видимо, струхнул.

– Ваше превосходительство, - начал он, прижимая руку к своей полуобнаженной груди, - теперича я родитель этой девушки, за что ж так меня и ее обижать?..

– Не вас обижают, а вы буяните тут!
– кричал Ченцов.
– Чего, собственно, вы хотите от меня?

– Ваше превосходительство, мы люди бедные, - продолжал кузнец, - а чужим господам тоже соблазнять не дозволено девушек, коли нет на то согласия от родителей, а я как же, помилуйте, могу дать позволенье на то, когда мне гривны какой-нибудь за то не выпало.

– Вот тебе не гривна, а больше!
– проговорил Ченцов и кинул десятирублевую.

– Благодарю покорно, ваше высокопревосходительство!
– сказал кузнец радостным голосом и хватая бумажку с земли.

– Ну, и убирайтесь сию же минуту!

– Уберемся, ваше превосходительство, - отвечал кузнец.

Ченцов затворил окно, но еще видел, как родитель Маланьи медленно пошел с нею от избы Арины, а потом, отойдя весьма недалеко, видимо, затеял брань с дочерью, которая кончилась тем, что кузнец схватил Маланью за косу и куда-то ее увел.

– Черт знает, что это такое!
– произнес Ченцов, садясь на небольшой диванчик: несмотря на разнообразие его любовных похождений, с ним никогда ничего подобного не случалось.

– Ах, барин, здесь ужасть какой народ супротивный, и все что ни есть буяны!
– проговорила тихим голосом Аксюша, поднявшая наконец лицо свое.

– Пойдем, моя милая, я тебя провожу!
– сказал Ченцов, встав с диванчика и облекаясь в свои охотничьи доспехи.

– Проводите, барин, а то они беспременно подстерегут меня и изобьют!

– Пусть себе попробуют!
– произнес Ченцов, молодецки мотнув головой, и повел Аксюшу под руку по задворкам деревни.

Идти потом в Федюхино пришлось им по небольшому березовому перелеску. Ночь была лунная и теплая. Аксинья, одетая в новый ситцевый сарафан, белую коленкоровую рубаху и с красным платком на голове, шла, стыдливо держась за руку барина. Она была из довольно зажиточного дома, и я объяснить даже затрудняюсь, как и почему сия юная бабеночка пала для Ченцова: может быть, тоже вследствие своей поэтичности, считая всякого барина лучше мужика; да мужа, впрочем, у нее и не было, - он целые годы жил в Петербурге и не сходил оттуда.