Масоны

– А как же говорят, - продолжала Катрин с перекошенной и злой усмешкою, - что ты хочешь новый каменный дом строить?

– Господи!
– произнес, усмехнувшись, Власий.
– Да на что нам здесь каменные дома и на какие деньги их строить?

– Но у тебя сын есть, сколько я помню!
– добиралась далее Катрин.
– Он у тебя на чужой стороне живет?

– Да, сударыня, в Питере пребывает с малолетства.

– А в деревню часто сходит?

– Ну, этим не похвастаюсь!
– сказал, печально мотнув головой, Власий. Три года, сударыня, как не бывал в деревне!

– Как же ты позволяешь это?.. Тем больше, что он женат.

– Женат, сударыня.

– Но, может быть, жена с ним в Петербурге?

– Нет-с, здесь в деревне ее держим, при нас!

– А она баба хорошая?

– Хороша, сударыня; женщина кроткая, умная, к работе только маленько слабосильна, но мы ее не нудим, не принуждаем!

– Я бы очень желала посмотреть на нее, - где она теперь?

– На полоске!.. С горохом убирается.

– А ее можно позвать?

– Для че не позвать! Дмитревна, сходи за Аксютой!
– проговорил Власий, обращаясь к перегородке, за которой сидела его жена, старуха бестолковая и ленивая.

– Где ж ее там сыскать?
– отозвалась та недовольным голосом.

– Ну, ну, ступай!
– повторил ей хоть и тихим, но повелительным голосом муж.

Старуха обряжалась некоторое время за перегородкой и, выйдя оттуда, кивнула только наскоро головой госпоже и ушла, а Екатерина Петровна снова вступила в разговор с Власом.

– Сноха твоя скучает по муже?
– спросила она.

– Как, сударыня, не скучать? Вы вот изволите говорить, как я позволяю сыну не сходить в деревню, - продолжал Власий, видимо, тронутый за самую слабую струну, - а как мне и что сделать супротив того?.. Я докладывал и покойному вашему родителю и нынешнему господину управляющему жаловался, - от всех одни ответы были: "Что ж, говорят, если он оброк и подушные оплачивает, как же и за что ж его задерживать?.." - "Да помилуйте, говорю, при чем же мы тут, родители его? Нам и взглянуть на него желается, не щенок же он нам подкинутый?.."

– Ну, вот что, старик!
– успокоила его Катрин.
– Я через месяц же выпишу к тебе сына.

– Сделайте божескую милость!
– провопиял Власий.

В это время возвратилась его старая жена.

– Нетути ее на полосе, не нашла!
– проговорила она и прошла за перегородку.

– О, ворона уховислая!
– сказал с досадой Власий.
– Ничего путем не сделает.

– Да ты сам, старик, сходи и отыщи сноху!
– приказала ему Катрин.

– Я-то разыщу ее!
– проговорил самонадеянно Власий и ушел.

Катрин довольно долго ждала его и переживала мучительнейшие минуты. "Что, если ей придется всю жизнь так жить с мужем?" - думалось ей, она любит его до сумасшествия, а он ее не любит нисколько и, кроме того, обманывает на каждом шагу. "Неужели же, - спрашивала себя далее Катрин, - это чувство будет в ней продолжаться вечно?" - "Будет!" - ответила было она на первых порах себе. "Нет, - отвергнула затем, - это невозможно, иначе я не перенесу и умру!"

Власий наконец возвратился и был смущен.

– Всамотко нет ее там, убежала, видно, дура, за грибами с другими бабами, - доложил он.

– Жаль!
– проговорила недовольным голосом Катрин и встала.
– Я к тебе еще раз заеду взглянуть на твою сноху, которой советую тебе не давать очень воли, а если она не будет слушаться, мне пожалуйся!

– Это беспременно-с!
– отвечал старик, усаживая Катрин в кабриолет и весьма опечаленный тем, что не мог угодить ей на этот раз.

Катрин, будучи взволнована и расстроена, поехала не по той дороге, по которой приехала, и очутилась невдалеке овинов, где увидала, что в затворенную дверь одного из них тыкалась рылом легавая собака Валерьяна Николаича. Подстрекаемая предчувствием, Катрин остановила лошадь, соскочила с кабриолета и торопливо распахнула дверь овина, в которую быстро кинулась собака и, подбегая к дальнему углу, радостно завизжала. Несмотря на темноту, Катрин ясно усмотрела в этом углу какую-то женщину, а также и мужа своего, который сидел очень близко к той. Оба они, как ей показалось, были перепачканы в золе и саже.

– Какое приличное место для дворянина!
– имела только силы произнести Катрин и, захлопнув дверь в овине, поскакала в Синьково, куда приехав, прошла во флигель к управляющему, которого застала дома.

– Завтрашний же день, - сказала она тому, - распорядитесь, чтобы сноха мужика Власа из Федюхина была, по моему желанию, сослана в Сибирь.

Такое приказание удивило и опешило управляющего.

– Но у ней муж есть!
– возразил было он.

– Пусть сошлют и с мужем, которого извольте немедля же вытребовать.

Все это Катрин говорила строгим и отчасти величественным голосом, а затем она ушла из флигеля управляющего, который, оставшись один, сделал насмешливую и плутовскую гримасу и вместе с тем прошептал: - "Пойдут теперь истории, надобно только не зевать!"

Ченцов между тем, желая успокоить трепетавшую от страха Аксюту, налгал ей, что это заглядывала не жена его, не Катерина Петровна, а одна гостившая у них дама, с которой он, катаясь в кабриолете, зашел в Федюхино и которую теперь упросит не говорить никому о том, что она видела. Аксинья поверила, и он, обещав ей прийти на другой же день поутру в их деревню, отправился домой, неся в душе бешеный гнев против супруги своей за ее подсматриванье. В том, что Катрин затеет с ним сцену, Ченцов не сомневался и, чтобы подкрепиться для оной, зашел в стоявший на дороге кабак и выпил там целый полштоф. Катрин он нашел сидящею у него в кабинете. Она имела вид разъяренной тигрицы: глаза ее были налиты кровью, губы пересохли, грудь высоко поднималась при дыхании. Ченцов однако спокойно встретил ее огненный взгляд и проговорил негромко:

– Прошу вас уйти от меня!

– Нет, я не уйду прежде, чем не наплюю тебе в глаза!
– сказала Катрин со свойственною ей несдержанностью.

– А тогда я вас угощу пулей!
– объяснил ей Ченцов, показывая глазами на свое двуствольное ружье, которое он в это время снимал с плеч.

– Ах, скажите, какой воин!
– произнесла насмешливо Катрин.
– Если вы меня пулей угостите, вас сошлют на каторгу за это.

– Каторги я не боюсь, потому что жить с вами та же каторга.

– Кто ж вас держит?.. Уезжайте от меня!.. Силой я вас не могу удержать.

– Да и уеду, конечно!.. Что тут разговаривать об этом!
– отозвался презрительным тоном Ченцов.

– Взяв, разумеется, с собой и свою прелестную Аксинью!
– присовокупила Катрин.

– Да, прелестную Аксинью я возьму с собой!

– А если я вам скажу, что вы не имеете права этого сделать! проговорила Катрин с ударением.

– Я никогда не справлялся, - возразил ей со злым смехом Ченцов, - имею ли я на что право, или нет, а делал всегда, как мне хотелось!

– Ну, тут вам вряд ли удастся сделать, как вы хотите, потому что я вашу мерзавку Аксинью сошлю на поселенье: она моя, а не ваша крестьянка!

Как ни отуманена была голова Ченцова, но он дрогнул всем телом от последних слов Катрин и крикнул:

– Не смейте этого делать!

– Смею и сделаю!
– отвечала на это решительным тоном Катрин.

– Опомнись, дура ты этакая!
– неистовствовал Ченцов и, подняв ружье, направил его на Катрин.
– Оно заряжено пулей у меня, пойми ты это!

– Эй, люди, люди!
– закричала Катрин и бросилась было бежать.

– Не смей ссылать Аксинью!..
– кричал побежавший вслед за нею Ченцов.