Мастер дороги

Дед пел.

Мигнула и загорелась ярче лампочка над постом дежурного. Где-то вдалеке коротко и зло рявкнул звонок — раз, другой, третий. Захлопали двери, раздалось шлепанье подошв — и к посту из лабиринта стеллажей стали выбегать хранители. Их оказалось неожиданно много, Сашка попятился и слишком поздно сообразил, что теперь-то все кончено. Сейчас они вычислят, откуда доносится голос, сейчас все раскроется.

Он понял вдруг, что то, как отреагирует мама, для него не главное.

Нужно освободить деда. Любой ценой — освободить.

— Посторонитесь! — велел дежурный, буквально сдвигая их с дороги. — Кто-нибудь, отведите детей в свободный меморий, пусть подождут, пока все кончится. — Он рухнул в кресло и заелозил мышкой по коврику. — Что ж за день-то сегодня такой, в бога-душу-м-мать!.. Артем, проверь, чтобы все входы корректно заблокировались, опечатываемся до наступления полного штиля. Сообщи на этажи и лифтмастеру. М-мать, ведь недавно же была профилактика, что на них нашло-то!.. — Дежурный заметил Сашку с Настей и Лебедем и заорал: — Аннушка, я неясно сказал? Почему они до сих пор здесь?!

Сутулая рослая тетка в очках ухватила Настю за плечо и с фанерной вежливостью попросила всех троих идти за ней. И не волноваться.

— А что вообще тут происходит? — спросил Лебедь. — Воры залезли? Или террористы?

— Нет, нет, это учебная тревога. — Тетка говорила так, будто набила рот недоваренным картофелем. — Все в порядке. Я отведу вас в меморий, посидите там, пока тревогу отменят.

— Точно учебная?

— Конечно, конечно. Какая ж еще?

— Ну мало ли. А вот откуда вы знаете, учебная она или нет? Это ж смысла никакого — предупреждать, что учебная: тогда никто не будет стараться, если все понарошку.

«Болтай, — думал Сашка, — давай же, заговаривай ей зубы. Только бы не услышала…»

Дед пел.

Их почти силой впихнули в меморий — пустую комнату, внутри только стол да несколько стульев. Стены были обшиты мягкой материей, в дальнем углу висела икона Искупителя.

— Что это вообще за штуки?! — прошипел Лебедь, когда они остались одни. — Так и с катушек можно свихнуться, ты бы хоть предупреждал, Турухтун. Офигеть просто!..

— Она не уходит, — сказала Настя, присев у замочной скважины.

— Как не уходит?!

— Встала, подперла стенку, разговаривает по рации.

— Бли-и-ин…

— Что говорит?

— Тише вы! Говорит: «хорошо, прослежу». Это, наверное, за нами проследит.

— Ясно, что за нами, за кем же еще.

Настя отошла от двери и села на стол.

— Что будем делать?

Лебедь подумал с полминуты. Пожал плечами:

— А что делаем в школе? Проситься в туалет. Раскрывай свой рюкзак, бум готовиться к операции «Прорыв».

Они перепаковали мяч с дедовым шаром в Сашкину сумку, выглядела та теперь подозрительно пухлой, но что делать.

— Тетка надвое не разорвется. Значит, будет шанс отвлечь ее внимание, — успокоил Лебедь. — Теперь так… — Он разложил на столе ворох своих листов, что-то разглядывал, хмыкал. — Нет, — пробормотал он, — конечно, это здесь не отрисовали. Блин. Но если прикинуть… «Мысль проницает всякие препоны»! В общем, — поднял он голову, — ты, Зимина, идешь с ним. Тетку отвлекать. Скажешь: живот заболел.

— И долго нам отсиживаться?

— Тебе — до упора. А тебе, Турухтун, — пока она не заманит тетку в женский. Если я все правильно себе представляю, в туалете должен быть общий предбанник…

— Чего там представлять? — удивился Сашка. — Я там был раньше. Так и есть.

— Хм… Ну класс! А где-то сбоку дверь в служебные помещения? А? Ну, в общем, на месте разберешься.

— С чем разбираться?!

— Коридор, балда ты, служебный. Значит, не заблокирован. Найдешь лестницу, поднимешься этажом выше, а оттуда — в обычные помещения и на балкон. Только быстро, пока они там не сообразили что к чему. А сообразят они, — добавил Лебедь, хмуро глядя на сумку, из которой по-прежнему доносилась дедова песня, — сообразят они скоро.

* * *

— Что? Что ты говоришь? Сильно болит? О боже ты мой… — зашуршали по кафелю тапочки. — Мальчик, ты как?

— Я в порядке, — сказал Сашка. — Вы за меня не беспокойтесь, я скоро. Вы Настей займитесь. Она с утра говорила, что живот крутит. А мы ее предупреждали, чтобы не покупала тот пирожок.

Тетка шумно и безнадежно вздохнула. Она, подумал Сашка, сейчас сама грохнется в обморок. Вот цирк.

— Жди меня здесь, я сейчас, хорошо? Тебе самому тут ходить нельзя. Нельзя, да.

Сашка пообещал, что не будет.

Открыл сумку, взял мяч — и едва не отдернул руки. Ощущение было как от легкого удара током.

Шар вибрировал. И пел. Пел!

Сашка прижался губами к липкому кожаному боку.

— Деда, ты не волнуйся. Я тебя обязательно отсюда вытащу. И отсюда, и вообще. Слышишь? Ты только потерпи, хорошо? Это я не ради мамы; просто нельзя, чтобы такое делали с человеком, я только сейчас это понял. Еще немного, деда. Потерпи.

Услышал ли дед? Стал ли петь хоть чуточку тише? Сашка не знал.

А время шло.

Он положил мяч в сумку, забросил ее на плечо. Осторожно повернул ручку и выглянул в предбанник: пустое, залитое ледяным светом пространство. Слева два зеркала, умывальники, мусорный бачок. Пахнет земляничным освежителем.

— Господи, девочка, просто открой мне!.. — доносилось из-за двери напротив. — Ну как я могу помочь, если…

Он на цыпочках подошел к двери справа («Служебное помещение. Посторонним вход запрещен!»). Не заперто. Узкий проход, какие-то стеллажи, ведра, швабра, пластиковые бутылки с моющим средством.

— Ну вот, молодец, что открыла… Выглядишь ты вполне…

Гневно зазвонил мобильный.

Сашка полсекунды стоял, будто заяц в свете фар летящего на него автомобиля. Потом метнулся внутрь, запер дверь и — вперед по проходу. Сзади забарабанила тетка Аннушка, молча и яростно, рванула ручку.

Сашка догадался-таки сбросить звонок, проход закончился, тут была еще одна дверь, заставленная всяким барахлом, он в две минуты раздвинул все эти веники, картонные ящики, тряпье, отпер, выскочил… Лестничная площадка. Снизу — неясный шум. Хватаясь рукой за скользкий пластик перил — наверх.