Мастер силы

– Палыч, - деревянно ответила Катя, - давай спать, а?

– А ты попробуй. Представь.

"И я, - спохватился Леденцов, - я же тоже должен хотеть!"

– Мы будем вместе ходить на всякие вечеринки. Тебе будут все завидовать.

Катенька резко развернулась лицом к Емельяну Павловичу. В круглых, совсем не сонных глазах отражался заоконный фонарь.

– И мне, конечно, тоже будут завидовать, - добавил Леденцов.
– Станут говорить: "Повезло старому хрычу!".

Катя смотрела не мигая.

– А ты будешь мне изменять?
– спросил Емельян Павлович.
– Учти, я ревнивый.

– Не надо, - попросила Катенька, - пожалуйста.

Но Леденцов продолжал говорить и поглаживать скукожившуюся спину.

– Я знаю, солнышко, чего ты боишься. Ты боишься себя. Ты думаешь, что если чего-то захочешь, то оно не сбудется.

Катеньку словно свело судорогой.

– Солнце, лапушка, сегодня всё будет не так. Я обещаю, что всё будет хорошо. Я… Давай представлять вместе.

Емельян Павлович говорил, гладил и изо всех сил старался сам поверить в свои слова. Если бы можно было закрыть глаза, дело пошло бы быстрее. Но зажмуриться не представлялось возможным - Катенька неотрывно смотрела ему в зрачки. Леденцову приходилось и уговаривать её, и бороться с ней. "Зеркальце" то возникало, то исчезало. Катенька то начинала представлять себе их совместную счастливую жизнь, то спохватывалась и запрещала себе это делать.

Постепенно Леденцов стал словно впадать в транс. Собственный голос гипнотизировал его, он словно существовал отдельно от хозяина. Даже с открытыми глазами Емельян Павлович видел, как они с Катенькой целуются под громовое "Горько". Как вместе выбирают прозрачный стол для кухни. Как он встречает Катеньку на пороге роддома…

На этом Катя сломалась. Она зажмурилась, прижалась к Леденцову и практически перестала дышать. "Зеркало" больше никуда не пропадало. Теперь можно было и самому закрыть глаза, но почему-то сделать это оказалось невозможно, и Емельян Павлович продолжал грезить наяву.

Фантазия его исчерпалась, и он пошёл описывать по второму кругу. Однако Катя послушно пошла на этот второй круг. Леденцов постарался вспомнить, как это было с текстологом. Кажется, нужно было понемногу наращивать давление. Совсем чуть-чуть, чтобы не сломать раньше времени.

Емельян Павлович увеличил свет воображаемого фонарика (он обшаривал внутренность воображаемой супружеской спальни). Ничего не произошло. "Зеркало" не рассыпалось и не подалось назад. Леденцов постарался ещё чётче представить спальню и - главное - людей в ней. "Зеркало" на мгновение завибрировало, но тут же успокоилось. Катенька оказалась гораздо более сильным мастером сглаза, чем алкаш-филолог.

Чем отчётливее фантазировал Емельян Павлович, чем ярче и точнее высвечивал его "фонарик" их виртуальное семейное счастье, тем больше и толще становилось "зеркало". Леденцов желал уже почти в полную силу, когда оно вдруг подалось. "Фонарик" превратился в полноценный прожектор, и отражающая поверхность "зеркала" начала плавиться и растекаться.

Но это была ещё не победа. Стеклянная масса оплыла и принялась обволакивать все предметы в воображаемой спальне. Кровать с балдахином, тумбочки, настенные часы, даже тёплые тапочки - всё оказалось словно залитым эпоксидной смолой. Кончиками пальцев и краешком сознания Емельян Павлович ощутил, что Катенька бьётся, словно в лихорадке.

– Потерпи, хорошая, - прошептал Леденцов и понял, что это первые его слова за последние… пять минут? Час? Три часа?

Сейчас нельзя было отвлекаться на всякую ерунду. Емельян Павлович чувствовал - вот он, предел, за которым всё кончится. И полоса несчастий в Катенькиной жизни, и неприятности, которые она несла ему. И самое главное - кончится эта пытка, эта безумная пляска луча света по полированной поверхности выдуманных предметов.

Он выдохнул и пожелал так сильно, как только смог. Стеклянная оболочка их с Катей мечты разом вздыбилась, пошла пузырями - и с бесшумным грохотом разлетелась в невидимую пыль. Вместе с балдахинами, тумбочками и тапочками…

27

Утром Катенька проснулась рано, что было совсем на неё не похоже. Емельян Павлович к тому времени тоже открыл глаза, но не шевелился. И старался не думать.

– Палыч!
– сказала Катенька.
– А что это вчера было? Ты меня будил среди ночи?

Леденцов осторожно поцеловал её в ухо.

– Значит, мне приснилось, - решила Катя и села в кровати.
– Странный такой сон. Мы с тобой живём в одной квартире. А потом начинаем думать одно и то же. Как будто слышать одно и то же. Это сон, понимаешь? И вообще, я в душ, а ты сделай мне бутерброд. Ты мне за вчерашнее должен.

Возвратилась она свежая и, кажется, чуть-чуть накрашенная.

– Ты ещё, валяешься? Ты не Леденец, ты Ленивец! Где мой бутерброд? А ну бегом на кухню!

Емельян Павлович насладился очаровательным возмущением и извлёк из-под одеяла огромный сэндвич.

– С ветчиной!
– Катенька с грацией колибри выхватила добычу из его рук.
– И с помидорами! И сыром! Как я люблю! Лебиме, фы фуфер!

– Чего?

– Леденец! Ты супер! Я бы даже сказала, гипер! Я сегодня буду любить тебя вечно.

– Теперь так всегда будет, - сказал Емельян Павлович, откидываясь на подушке.

– В шмышле?

– Выходи за меня замуж.

У Леденцова совсем не было опыта предложения руки и сердца. Он не знал, что это нужно делать в атмосфере романтической, полуосвещённой - и ни в коем случае не тогда, когда избранница жуёт обалденно вкусный сэндвич.

Минут пять Катенька не могла откашляться.

– Палыч, - наконец проговорила она, - ты решил сразу стать вдовцом?

– А что ты полный рот напихала?

– Так вкусно же!

– Теперь я всё время буду тебя так кормить.

– Каждый день?

– Когда будет настроение.

– Тогда я должна подумать.

– Времени на раздумье нет, - Емельян Павлович нежно облапил хрупкую фигурку и начал демонстрировать самые серьёзные намерения.

– Отвали!
– хохотала Катенька, торопливо дожёвывая пищу.
– До свадьбы ни-ни! Ну дай доесть, зараза!..

Второй раз они проснулись уже в одиннадцать.

– Вставай, жена!
– произнёс Леденцов сквозь зевоту.

– Во-первых, невеста, - ответила Катя, не открывая глаз и не меняя позы, - во-вторых, я ещё не дала согласия. В-третьих, скажи спасибо, что месячные закончились именно сегодня.

Тут будущая госпожа Леденцова встрепенулась и задумчиво сказала:

– А если я забеременею, ты меня все равно возьмёшь?

– Забеременеешь, когда я скажу, - отозвался Емельян Павлович.

"В конце концов, - подумал он, - это моя будущая жена. У нас не должно быть тайн". И в порыве благодарной откровенности рассказал всё, что знал, о мастерах сглаза и силы. Катенька выслушала всё это с неподдельным интересом.