Мастер снов

24

Вот он бредёт нависшим коридором, Выходит снова в сумеречный двор, И вязнет в гуттаперчевом просторе, Где две вороны медленные спорят… Беседка старая, поломанный забор, Песочница, облезлые качели. И понимает — этот двор тупик, Кусты рябины, чахнущая зелень. И в сумраке, как истеричный крик, Застывший, и поэтому неслышный, Пылает огонёк неспелой вишни.

25

В беседке собирается туман, Волной плывёт невнятный запах мяты, Где человек и девушка-тюльпан Остекленело смотрят в сумрак мятый, И начинают головой качать, И в такт плащей качаются заплаты, И волосы, и вот их не узнать. Они зовут, зовут: за нами следом В ту лаву-синеву, за нами вслед Укутайся туманом, точно пледом, И отодвинь пугающий рассвет.

26

Ты, дымный аромат, нас укрывающий, Шуршанье в пальцах горьких сигарет, Продлите час несбывшихся бесед. Продлись, прекрасный бред испепеляющий! Нет Жизни лучше Смерти, право, нет: «Ри сикто тали, тали торотрон, Сольёмся в остров поцелуйных даль…» Так с поцелуем проникает стон, Шершавый сон — просыпанный миндаль. «Ка афри нико, тело локостран»… Твой ласков спутник. Спутник твой — обман.

27

Ты в новое пространство проникаешь, Где солнце одуревшее горит, Не зная, что погасло… ты взлетаешь, В гиперпространстве на мгновенье таешь, «Эл-восемнадцать», — произносит гид. Слова его — багряные шары. Потрогать можно, но искрят, взрываясь, И снова в поцелуи превращаясь. «Гбо, гобелены — лесные игры, Игры просветные, спеша с дерев, На луги выключаемые сев».

28

Теряет смысл пылинками жара, Теряет снегом крылышки Эрот, В пустынной комнате ослепшая сестра Украденную песенку поёт. Мелькает жутко спрайтами игра, Мелькает обезумевший дисплей, Мелькают на панели огоньки. Как будто в фильме падает гора, Машины, небоскрёбы, и Злодей Сидит на монстре, весел и свободен. Встают два Солнца. День грядёт Господень.

Часть 2

Ничего, что потерянные все друзья мои, Я и сам потерянный — себе собственный друг. А.А. Карамазов

1

Нежданная, обещанная полночь, Будильник вздрогнул, новый день начав. И я опять зову тебя на помощь, Мой грустный Пушкин — сказочный жираф. Хочу тебе я в слабости признаться: В моей стране я больше не король. Великий, научи меня смеяться, Или хотя бы рядом быть позволь. Позволь мне, недостойному, быть равным, На миг себя почувствовать тобой, Быть дерзким, гениальным, своенравным, Сразиться с этой черной пустотой

2

Пусть рукопись в заклеенном конверте И не сгорит, но будет тихо тлеть. Ведь жажда эфемерного бессмертья — Единственный мотив не умереть. И здесь одна неискренность постыдна, Неискренность — сжигающий огонь. Не слышен крик, а слабость рифмы видно, И рана обнаженная — не бронь. От страшных слов так устает душа, И разбирать стихи — одна морока, Когда в них, в общем, нету ни шиша. Помимо меланхолии жестокой.

3

Дверь № 20. Коридор за ней И втягивающий разворот стола. Мы в комнате, где несколько гостей. Всё прочее в тени. В руках друзей Интимное мерцание стекла. В кругу тарелок теплится свеча, В тарелках колбаса, а также сыр, А также пепел, рядом с ним врача, Почти врача, не то чтобы мундир, Скорее, свитер, в свитере — рука, К руке приделан врач, ну всё пока.

4

Э, нет, не всё. В руке есть рюмка, там Как будто светятся еще остатки рома. Так получилось… Повезет и нам! Разлить «Gavana Club» по стаканам. Ну вот, пора представить незнакомых. Вот полуврач, что так похож на цаплю: Мгновение назад он созерцал, Как алкоголя медленная капля Течёт на дно в его почти бокал. Хотя он занял место не своё, Здесь девушка, он влез вперёд неё.

5

Евгения. Созвучия близки… Онегина мы тут припоминаем: Качаются тихонько васильки, Коляска по дороге проезжает… К чему? Зачем? Бессмысленность и плесень! Деревня, город… И скучает всуе. А нынче хоть бы чем он был полезен: Мороженым на площади торгует. Сплин вызывают продавца движенья. Евгения. Её все звали Женя.

6

Евгения, покинув институт, Мороженым в киоске торговала. Старухи у подъезда вам наврут Про колдовство, про глаз, как изумруд… Она их мысли сильно занимала. Всё в ней дразнило сплетниц: смелый взгляд,  Её рисунки, смех её задорный, Небрежный вызывающий наряд, И даже кот, такой большой и чёрный. Всего труднее было примириться, С конвертами, что шли из «заграницы».

7

Пародия! — воскликнет тут читатель, — А может, даже хуже — плагиат! Опять морочат голову. И кстати, Тем, что уже мы слышали стократ. Онегина трепали легионы… О, графоманы, вас мерзее нет — Забит литературный Интернет, Замусоренный и заполонённый. Воняют слов их мёртвые тела, И вот — литература умерла. Я улыбнусь горячности его. Да кто он мне? Плевал я на него.

8

Не для него пишу я эти строки, Пускай же дуется литературный сноб. А я ж, в преддверье холодов жестоких, Как косолапый зверь, ищу сугроб. Забившийся в норе пятиэтажки, Не слышу ошалевшую страну, Чтоб нарушать на клетчатой бумажке Души своей слепую тишину. А то, что тиражами я зардеюсь, Как флагами, в учебники войдя С клеймом литературного вождя — На это очень мало я надеюсь.