Милорд
Шрифт:
— Да, но он там… в общем, он может придушил кого-нибудь, но вроде нет. Он за едой ездил. Вчера перед тем как ехать, он сильно напился, — судя по звуку, Ника села на борт ванны и прикоснулась ледяными пальцами к его лбу. Мартин, не удержавшись, взял ее за руки и положил ее ладони себе на виски.
— Я чувствую…
— Не знаю, зачем он так, вряд ли ты помешал бы ему макароны покупать, — в ее голосе звучало искренне участие, и оно словно облегчало боль вместе с прохладными прикосновениями и быстро расходящимся в крови лекарством. — В общем, он приехал домой, в рюкзаке — чай, сигареты, книги и еда. И наручники, не знаю, где он достал… я испугалась, — дрогнувшим голосом призналась она. — Думала, он сейчас что-то устроит, как в прошлый… — Ника осеклась. — В общем, он пристегнул себя к стояку, постелил
— Ника, я воспитал идиота, — упавшим голосом ответил Мартин, встряхивая рукой. Цепь зазвенела о край ванны. — А ключ, конечно, у него?
— Нет, у меня, — неожиданно сказала она. — И цепь короткая, он дальше коридора если что не выйдет, а ключ лежит на кухне. Он сказал не отдавать ключ, пока не будет звонка. Даже если он будет просить, требовать и угрожать.
— Что за цирк…
— Тебе сказал тоже не отдавать. Он сказал, что раз не может себя контролировать и рядом нет тех, кто с этим справится — будет сидеть здесь…
— А какого хрена в ванной?! Спать в кровати слишком приземленно для его высокой натуры?!
— А как же он будет спать в кровати, Мартин, тогда ему придется цепь длиннее делать, чтобы до толчка добраться или потопиться.
— Просто прекрасно, — простонал он, с сожалением отнимая ее руки от лица и откидываясь назад.
— Не переживай, все будет хорошо, — без особой уверенности пообещала Ника. — Кстати, у него ящик с алкоголем под ванной, я не стала убирать, но если хочешь…
Мартин с чувством сообщил, что стоит сделать Виктору с ящиком алкоголя и всеми оставшимися бутылками.
Интермедия
Учиться говорить
Это была самая глупая кража в ее жизни. Единственная, если говорить честно, и ужасно глупая кража. Ника вертела в руках книгу в аляповатой обложке, с которой улыбался беззубый младенец, и никак не могла понять, зачем стянула ее с полки. Как она это сделала — помнила. Виктор тогда разговаривал с той девушкой, неизвестно зачем напялившей платье-чехол и винтажный жакет. Ника смотрела на нее и молча удивлялась, что Виктор ее до сих пор не придушил. Сочетание платья из двадцатых и копны длинных растрепанных волос было нарушением священного для него порядка, но он словно не замечал.
Впрочем, Нику мало интересовали его отношения с продавщицей. Она бродила вдоль стеллажей, смотрела на корешки книг, думала о том, что на спектакле Виктор непременно сорвется, потому что он может сколько угодно делать вид, что ему все равно, но на самом деле первым убийством он словно запечатал себя — озлобленного подростка, который одновременно не верит в смерть и в «завтра». И он обязательно устроит на спектакле свою сцену.
А потом что-то кольнуло. Словно ее толкнули под руку. И выходила из магазина она с книгой под рубашкой. Острые уголки сухо царапали кожу, книга норовила выпасть, Виктор мог заметить в любой момент, но Ника не могла заставить себя выбросить ее. Наоборот, весь спектакль она нащупывала резкие грани обложки под тканью, прижимала к животу согревшуюся обложку и представляла, что в книге есть ответы на ее вопросы. Ведь не просто так она ее украла, даже не запомнив название.
И вот она стоит посреди темной кухни в тусклом квадрате серого света, обрезанного оконным проемом, смотрит на обложку и чувствует себя обманутой.
«Как научить ребенка говорить?»
Счастливый младенец на обложке, темно-зеленые буквы на мутно-желтом фоне, тонкая газетная бумага со стирающимися буквами — она украла совершенно бесполезную книгу, пошло оформленную, плохо изданную. И никак не могла понять, зачем.
Волосы лезли в лицо и ужасно раздражали. Словно это и вовсе не ее волосы — жесткие от краски, непривычно темные и короткие, вместо привычной серой паутины, за которой так удобно было прятать
лицо. Она попыталась зачесать их назад, и пряди наконец-то легли, как надо. Но стоило повернуть голову и волосы снова посыпались на лицо.«Как научить ребенка говорить?»
Темно-зеленый вопрос скалился на нее с обложки.
— А зачем учить его говорить? — спросила она у младенца и тут же разглядела ниточку слюны, протянувшуюся между его кажущимися сероватыми деснами.
И не выдержала. Медленно положила книгу на стол, села на пол, уткнулась лицом в колени и тихо заскулила. Этот придушенный скулеж давно заменял ей и крик, и плач, и все слова, которые она никак не могла выцарапать из горла.
Их там столько скопилось. Тысячи, миллионы. Она чувствовала их круглые «о», свистящие сквозь центральную пустоту, «р» — ложные «о», кажущиеся такими же круглыми и безопасными, но не расстающиеся с длинным шипом, впивающимся в гортань.
Ника часто мечтала о том, как Виктор вскроет ей горло и освободит все слова. Как они польются ей на грудь, отвратительные, шипящие, корчащиеся от света, и она наконец-то будет свободна.
Хуже всего была «ж» — она вся состояла из шипов, прямых и изогнутых, жалящих каждым острием. «Ж» всегда безжалостно резала, а если удавалось выцарапать ее из горла — калечила сильнее всего. Сидела она глубоко, как заглоченный рыболовный крючок. И пока она ползла по животу к горлу, пока оказывалась на языке, всегда собирала на себя другие злые буквы. «Н» — почти как «ж», только шипы прямые, и их меньше, поэтому выходила она чуть легче. «Е» — частый гребень, цепляющийся за другие, более добрые буквы. Один из его зубцов почти всегда оказывался в «а» или «в», и это было отвратительно.
А все из-за проклятой «ж», которая не могла одна выйти и растаять в воздухе, ей обязательно нужны были другие буквы, жестокие, так мучительно складывающиеся в слова. Чаще всего в одно слово, почти целиком состоящее из шипов и острых граней. Выговорив это слово Ника всегда несколько секунд чувствовала, как горло пульсирует, словно обожженное.
— Ненавижу, — прошептала она в тонкую ткань юбки. — Как же я вас всех ненавижу…
В глаза словно воткнули по десятку игл. Это было знакомое ощущение — плакать наедине с собой у нее давно не выходило. Глаза, правда, все равно краснели, и Ника зачем-то вытирала их рукавом, словно стараясь стереть эту красноту.
Он проснется.
Увидит.
Один из них проснется и увидит… она не знала, кого боится больше.
Научить ребенка говорить.
Ей ничего так сильно не хотелось, как заговорить. Выгрести все слова, словно аденотомом, все эти «ж», «н», «о» и «в», все буквы до одной, всю рваную, ржавую сеть в которую они складывались.
Хотелось говорить о простынях — о перемазанной кровью белоснежной ткани, пахнущей сухой больничной стерильностью. О том, как она прижималась к этим простыням лицом, пока незнакомый человек, намотав ее волосы на кулак, выдыхал ей в ухо шершавые слова. Слов она почти не запомнила, зато запомнила, как чувствовала за недавно теплыми и мягкими губами острые зубы. О том, как она, оглушенная болью и предательством смотрела, как полосы крови становятся шире и чаще. Она не сразу поняла, что это Виктор вытирает о простыню ее лицо. Он грязно ругался, ему не нравилось, что ее кровь с разбитых губ и изо рта течет по подбородку, и он безжалостно возил ее по ткани, но почему-то она не чувствовала боли, только смотрела, как белое расцвечивается красным. Кажется, он еще что-то говорил о поцелуе, бритве и вкусе железа, а может, ей послышалось.
Хотелось говорить о пальцах на правой руке — отвратительно отекших и покрытых темными пятнами. О том, как Виктор шептал, что любит ее и никогда не оставит, заломив руку ей за спину и выворачивая по пальцу — «люблю», «больше никогда», «не будешь одна». О том, как хотелось отрезать себе руку, которая вдруг стала чужой. Эти пальцы никогда не держали кисть и никогда не будут ее держать. Несколько раз она приходила в себя стоя на кухне перед подставкой с ножами — хотелось сначала отрезать руку, а потом воткнуть нож себе в глаз. Потому что не только рука стала чужой. Ника не узнавала себя в зеркале, на фотографиях и ученических автопортретах.