Милорд

— Он же ее догонит и убьет, славный, — испуганно выдохнула Мари.

— Да? А разве я могу чем-то ему помешать? — вымученно улыбнулся Мартин, оборачиваясь.

На улице было темно. Фонари вокруг театра и зажигающиеся фары создавали ореол желто-белого света, остальное скрывал полумрак.

Виктор заметил девушку у парковки. Успел подумать, что если она сядет в машину — он потеряет ее.

Но она не собиралась садиться в машину и явно не ждала кого-то. Она стояла за красным внедорожником и часто выглядывала, чтобы увидеть вход.

— Она знает, что эта машина стоит здесь давно, — задумчиво сказала Мари.

— И из-за нее видно вход и площадь перед ним, — в тон ей отозвался Мартин. — Ей страшно бежать, к тому же она без туфлей. Но почему она не пытается добраться до ближайшего магазина и зачем она вообще выбежала из театра? На темную парковку, без обуви… И волосы у нее светлые, их заметно. Был бы парик — уже бы сняла…

— Глупая девочка, верно, котеночек? Все делает, чтобы ее убили… а у него, между прочим, бритва в портмоне.

Мартин, подняв на нее усталый взгляд, отвернулся, прислонился лбом к ледяному железу решетки.

— Ах, как он злится — всю жизнь себе изломал, чтобы меня убить, но так и не смог. Я живу и стою на сцене, вторгаясь в собственную пьесу, — шептала Мари, прижавшись к нему. — А что рассказала Рита? Все пошло не по плану — он не убил отца Риши, не отомстил ему. Все, с чем он боролся всю жизнь, то, из-за чего ему приходилось защищать подругу от целого мира, оказалось ложью, очередным спектаклем женщины, которую он презирал…

Мари шептала и ее слова падали в проем черными каплями.

А Виктор не помнил, как пересек парковку. Он чувствовал ровный фон отчаяния и обреченности — Мартин пытался его остановить, но прислушиваться не было сил. Что-то сухое и красное застило глаза, пульсировало комком в горле и шершаво стелилось по позвоночнику и кончикам пальцев.

У Мари были такие глаза… Мартин не знает, какие глаза были у Мари перед смертью. Никто не знает, только он. И только он помнил поцелуй со вкусом крови, на который — он мог поклясться! — Мари ему ответила.

Он не видел людей вокруг, не слышал голосов и звуков. Шел по гаснущему шлейфу духов в воздухе, и ему не нужно было смотреть, куда он идет.

Лезвие, скрытое жесткой кожей портмоне, легко скользнуло в пальцы. Кажется, само портмоне с глухим шлепком упало на землю, но Виктор не обернулся, чтобы поднять его.

Нужно было развеять иллюзию.

Убедиться, что это не Мари, даже если придется по кусочку срезать с нее лицо, которое она надела, как маску.

Убедиться, что ее больше нет — она осталась там, в реке, а потом ее вытащили на берег, венок нелепо съехал набок, и ей попался плохой фотограф, совсем не следящий за ботинками в кадре.

Виктор шел — ему не требовалось бежать. Блондинка поняла, что ее заметили, но бежать было некуда — ведь за театром мира не существовало.

Забытое чувство унижения и бессилия искало выхода. Мать Риши своей ложью сломала жизней едва ли не больше, чем Мари, и оказалось, что Виктор с детства сражался не с драконом — с ветряной мельницей, которая еще и вышла победителем. Отец Риши застрелился, но не от внушенного чувства вины, а потому что испытал то же, что Виктор испытывал сейчас.

И Мари, проклятая сука в своем проклятом венке, все еще стояла на сцене, скалилась с памятника, выстукивала каблуками по сцене свои ритмы и не собиралась умирать.

Вибрирующий крик разбился о его ладонь, кажется, Виктор упал на колени, пытаясь удержать вырывающуюся девушку, но это не имело никакого значения, потому что он снова мог смотреть в гаснущие, полные ужаса изумрудные глаза и говорить себе, что убьет ее столько раз, сколько потребуется, чтобы никогда больше кровь не стекала по пальцам, густая и скользкая, как горячее масло, чтобы…

И лезвие прошло по горлу мягко, словно смычок по скрипке. Крещендо мелодии, под которую она только что торжествовала на сцене, звучало в голове, заглушая предсмертный хрип.

— А какие глаза у нее, котеночек, какие глаза — она боится смерти, как я боялась, только еще сильнее, ведь она уже умирала! — исступленно шептала Мари, а Мартин только сильнее сжимал решетку.

Действие 12 Цепной котенок

Рыбки в лужице! Птички в клетке! Уничтожимте все отметки! Рыбкам — озерце, птичкам — лето, — Уничтожены все предметы! М. Цветаева

Мари сидела в углу, обняв колени, и жалобно всхлипывала. Она не вытирала катящиеся по белой пудре слезы, в которых путались огненные отблески, похожие на рамповый свет.

— Вы такие жестокие, котята… такие жестокие… — шептала она, слегка раскачиваясь.

Мартин молча сидел в кресле и смотрел на глухую стену темноты в проеме. Ему было нечего возразить.

— Сколько боли… сколько грязи… — тихо стонала Мари в бархатную юбку. — Я так не могу, не хочу, котенок…

— Ты сама просила! — не выдержал Мартин. — Я тебя не звал! Не просил помощи! Если можешь уйти — прошу, сделай милость. И не смей говорить о жестокости.

— Не уйду… он меня убил, я должна досмотреть… хочу досмотреть… но можно… пожалуйста, славный, можно он больше не будет так делать?!

— Он сделал только то, что сам захотел, — огрызнулся он. — Причем тут я?!

— Ты же добрый, хороший… и он тебя так любит… почему вы просто не помиритесь, мальчики?

Мартин с жалостью посмотрел на нее, а потом рассмеялся. Смех вырывался из его груди хриплыми, редкими толчками, похожими на воронье карканье. А кровь с его запястья текла на пол редкими, смолянистыми каплями, и никак не останавливалась. Мари, перестав всхлипывать, испуганно смотрела, как он смеется. Потом перевела взгляд на лужу у подлокотника, и Мартин заметил, как в ее глазах блеснул голод.

— Ну давай, — пожал плечами он, поднимая изрезанную руку. На коленях у него была расстелена чистая тряпка — одна из старых рубашек. Он начал медленно перевязывать руку, с усмешкой наблюдая, как Мари, хлестнув его по лицу ненавидящим взглядом, медленно встает, подходит к креслу, а потом становится на колени и начинает торопливо, по-кошачьи слизывать кровь с досок.

…

— И что я должна ему сказать?!

— Правду. Скажи, что он пришел с парковки весь в крови, надел пиджак и молчал до самого дома.