Молодость

Из-за ручья долетел бойкий смех, и в воде отразились две человеческие тени. Аринка шла со Степаном, плескаясь и взвизгивая. Спокойная гладь потока закачалась бурунной рябью, топя серебряную половинку луны и мелкую, как береговая галька, звездную россыпь.

— Да не брызгайся ты — крикнул Степан.

— Это любя, — заливалась Аринка.

— Заметив Настю, дочь Бритяка тотчас подошла, обняла за плечи. Прижалась сытым телом, зашептала:

— Ты не серчай… Любовь от сердца шестом — не отгонишь.

… Аринка не скрывала, что понимает тоску подруги, и наслаждалась своим девичьим превосходством. Настя с отвращением подумала:

«Весь род ваш такой… Живете чужими несчастьями, как воронье кровью».

Глава двадцать вторая

Степан поправил на голове повязку. Нагнулся, положил в затухшую трубку уголек.

— Ну, где же картошка? Николка сунул в костер палку и вывернул несколько обгоревших картофелин.

— Вот… пересиделись малость. Да слаще будут, с корочкой-то. — А соль есть?

— Соль? Нет, братка, дома забыл. Угощайтесь без соли.

Ночь стояла над землей, вплетая в синие косы желтый свет зарниц. В теплом воздухе струились запахи чебора и полыни. Мягко и приветливо стелилась влажная трава. Природа жила, бодрствовала, отдыхая после дневного зноя. И снова звонким кузнечиком залилась балалайка. Настя стеснялась теперь своей полнеющей фигуры. Она села подальше от пылающего костра и следила из темноты за торжествующей Аринкой, старалась прочесть на лице Степана, какое новое испытание готовит ей судьба.

«Зачем тогда, у нашей калитки лгал? — недоумевала она. — Ведь не зря болтали люди… Все до капельки, правда».

Именно теперь, когда жизнь казалась сломанной окончательно, Настя больше всего опасалась женитьбы Степана. Ничего ей не нужно было — лишь бы видеть его, свободным, помогать ему, чем только можно. Она знала, что женитьба оборвет последнюю нить, связывающую с любимым. Страх перед одиночеством леденил сердце.

— Братка, газетки нету? — спросил Николка, любивший слушать про войну.

— Принес, — Степан достал из кармана газету и, придвинувшись к костру, начал читать вслух.

Писали о голоде в Питере, о вспыхнувшей в Москве холере, о продолжающихся боях под Царицыном…

Аринка вдруг заскучала. Досадливо крикнула Николке:

— Играй, что ли, страдательную!

И едва мальчуган тронул пальцами струны, запела громко, с нарочитой удалью:

Милый курит, дым пущает, Рубашка белеется. Либо любит, либо нет, Не могу надеяться…

Настя дослушала песню до конца и выпрямилась. Закинув руки за голову, заколола шпилькой тяжелый узел волос. Она справлялась с собой, боясь выдать затаенное страдание. Голос ее поднялся резво, как в былую девичью пору:

Кудри вилися, ложилися На левое плечо….

Песня уносилась вдаль, по тонкой струне ручья.

Ах, не я ли тебя, миленький, Любила горячо.

Ярко вспыхнула ветка, тлевшая среди золы и углей, осветила лицо Насти, блестящие глаза, устремленные на Степана. В этих глазах была еще надежда… Тихая, неосознанная надежда.

Степан почувствовал, как сильно забилось его сердце. Он хотел отвернуться, но против воли смотрел в чистые, широко открытые Настины глаза. Смотрел, не отрываясь. Потом встал и положил затухшую трубку в карман.

Словно опасаясь, что он уйдет, Настя тоже поднялась. Они пошли вдоль ручья… Тени их отражались в воде, колеблемые легкой волной, голубоватая половинка луны плыла следом за ними.

— Ох, сгори ты, судьба такая, белым огнем, — со злостью рванула Аринка шейный платок…

Как, бывало, запою,— Соловью не удаю…. А теперь стою и слушаю Соперницу свою!

Она кидалась словами, озоруя, но Николка видел поникшие девичьи плечи и слезы отчаяния, застывшие в глазах. Не ожидала дочь Бритяка, отправляясь сегодня в Феколкин овраг, что произойдет это внезапное крушение ее торжества.

Лошади на лугу захрапели и запрыгали сразу всем табуном…

— Тпр-ру, черти! — Николка поднялся.

Вдалеке сверкнули две горящие точки, и животные бросились в сторону, оглашая луг гулким топотом.

— Волк! Волк! — одновременно вскрикнули Франц и Николка.

Степан скомандовал:

— А ну, вооружайтесь!

Выхватив из костра по паре искрящихся сучьев и размахивая ими, люди побежали за лошадьми. Где-то в темноте испуганно заржал жеребенок. Стук копыт уже слышался за Феколкиным оврагом.

— Бери левее, камрад, левее! — кричал Николка, зная, что нельзя в таких случаях отставать от табуна.

Снова сверкнули волчьи глаза, зверь ответил на человеческий голос угрожающим щелканьем клыков. Но люди с искрящимися головешками неслись по пятам. Приближалась деревня, лаяли, выскакивая на огороды, собаки. Волк со злости протяжно взвыл и ушел в хлеба.

Степан, Франц и Николка, мокрые от росы, собирали загнанных, порвавших путы лошадей. Не могли найти лишь Чалую. Удивительнее всего было то, что жеребенок ее пасся вместе с другими и нисколько не тревожился отсутствием матери.

— Пропала Чалая, — разводил руками мадьяр. — Пропала совсем — волки скушаль.

— И пусть! Отдыха от нее не видели. Только и знала, что по хлебам шастала, — хмурил веснушчатое переносье Николка.

Но Степан был иного мнения.

— Кобылу нужно найти, — говорил он, продолжая осматривать каждую впадинку. — Ведь это не ягненок и не цесарка. Ищите лучше! Малиновой шалью повисла на кустах заря. В траве, где с вечера пиликал коростель, алмазами блеснули и зажглись капли небесной влаги. Тряхнул гагачьим пухом зрелый одуванчик, зарозовела душистая гвоздика. В лиловом тумане утра золотой иглой скользнул первый луч восходящего солнца. Вот уже загудела трудолюбивая пчела, целуя умытые лепестки цветов, и веселым колокольчиком взвился в небо жаворонок. За Феколкиным оврагом дымили трубы Жердевки, орали петухи, мычало стадо. Николка присел на землю, вынимая из пятки колючку. Вдруг он встрепенулся. Где-то поблизости отфыркнулась лошадь. Но всюду чернелись только холмики глины и щебня над старыми каменоломнями. И тут мальчишку осенила догадка: не свалилась ли кобыла в яму? Он побежал, заглядывая в пещеры. Действительно, в одной из них стояла Чалая.

— Сюда, братка! Нашел! — громко звал Николка.—

И ноги, кажись, не поломала. Стоит, будто невеста!

— Аи, карашо! Аи, молодец Чалая, — обрадовался Франц.

Кобыла между тем продолжала что-то жевать. Она даже не повернула к ним морду. Николка присмотрелся.

— Рожь! — закричал он тонким голосом.

— Э? — не понял мадьяр.

Однако Степан уже спрыгнул на дно каменоломни и отнял у лошади прогрызенный мешок с зерном. Дальше, засыпанные щебнем и кусками дерна, лежали другие мешки. Кобыла потянулась было за новой порцией… Николка шлепнул ее по отвисшей губе: