Молодость

— Мне тоже после штурма Зимнего всякие мысли покоя не давали, — сознался Терехов. — Какими судьбами в Москве?

— По приказу партии, товарищ. Время идет — задачи усложняются… Формируем регулярные части Красной Армии.

Пока Семенихин и Терехов уславливались, где им лучше провести сегодняшний вечер, на перроне появились репортеры. Они с ходу атаковали Степана, щелкая фотоаппаратами и засыпая вопросами. Особенно усердствовал один американец, поджарый, в светлом туристском костюме и дымчатых очках. Он хотел знать решительно все.

— Хелло! Мистер Жердев? — любезно знакомился он, владея русским языком почти без акцента. — Приятно видеть вас в Москве и потом — целый поезд хлеба! О, вы одержали блестящую победу! Сколько пало жертв с обеих сторон? Правда, вы получили ранение в голову? Прошу прощения, осталось ли у самих селян зерно? Я потрясен широтой размаха революции! Думаете, обойдется Россия, без иностранной помощи?

— А вы кто такой? — спросил в свою очередь Степан, с любопытством рассматривая дотошного господина.

Американец деликатно приподнял круглую, голубоватого фетра, шляпу. Из всех карманов у него торчали свертки газет и карандаши.

— Охотник за сенсациями из «Нью-Йорк тайме», Вильям Боуллт!

— Дальний гость, — сказал Степан. — Однако мы рады ближним и дальним, ежели они приходят с чистым сердцем. Пошлите трудящимся Америки наш революционный привет!

— Благодарю, мистер Жердев!

— Мы желаем, чтобы и у вас за океаном гордо засверкали серп и молот над поверженным капиталом. А насчет жертв — это вы напрасно… Никакие жертвы не, могут быть велики, когда они приносятся для блага народа и его прекрасной матери Отчизны!

Корреспонденты шуршали блокнотами, чиркали бойкими карандашами, схватывая каждый по-своему высказанные мысли. Боуллт тоже лихо занес автоматическое перо, посадив на бумаге кляксу, но… ничего не записал. Он стоял против Степана, оскалив улыбкой длинные зубы, а сквозь дымчатые стекла очков смотрели, не изменяя выражения, глаза — холодные и злые.

Глава двадцать шестая

Степан очутился в сутолоке городских улиц. Москва, имела суровый, настороженный вид. Двигались красноармейские батальоны со скатками и примкнутыми штыками… Серая пыль вихрилась за броневиками, и сквозь, эту накаленную зноем дымку смотрели пустые витрины магазинов.,

«И здесь фронт», — думал Степан..

Он впервые видел столицу, овеянную сединой веков… Это здесь, на широких, площадях, происходили бунты строились революционные баррикады, Народ бился за свое счастье, выступая против бояр, царей, капиталистов и чужеземных завоевателей.

Но земля впитала кровь, река смыла слезы. Москва стояла, простая и величавая, многострадальная русская мать. Грозная для врагов, она давала теперь приют лучшим сынам Родины и угнетенным всего мира.

Степан направился к центру. Иногда мелькали там — в расщелинах улиц и переулков—зубчатые стены Кремля.

У Сухаревой башни перекатывался однообразный гул людского прибоя. Толпа захлестывала площадь, ближайшие дворы, пустыри, подворотни…

Не сразу Степан понял, чем здесь торгуют. Только внимательный человек мог уловить краткое слово, владеющее рынком, — хлеб. Каждый фунт муки, привезенный мешочником в столицу, пробирался к потребителю через это пекло беснующихся спекулянтов.

Толстый мужчина, в клетчатых брюках, с выпученными глазами напирал на щупленького человека в путейской фуражке.

— Сколько?

— Двадцать пять красненьких.

— Будьте здоровы!

— До свиданья!

Мужчина в клетчатых брюках схватился за голову:

— Двадцать пять красненьких! Помилуйте! Двести пятьдесят рублей! Есть ли у вас, злой вы человек, совесть?

— А вы попробуйте сами обойти заградилку, — ехидно советует путеец. — Тут решаешься, можно сказать… У меня семья! А у вас кто иждивенцы — кошки?

Долговязый поп, в лиловом подряснике и соломенной шляпе, продавал крестьянке икону:

— Всего два котелочка… За Спасителя! Гляди, какой молодой! Вспоминать меня будешь, голубка…

— Нет, батюшка, один котелочек, — упиралась старуха с выпачканным в муке рукавом.

Степану загородила дорогу бойкая девка.

— Не узнаешь, душка?

Аринка покатилась со смеху. Ее действительно трудно было узнать в каком-то сизом платке и потрепанном мужском казакине.

— А я тебя вон откуда усмотрела, заграничный, — продолжала обрадованная Аринка. — Отвяжись, не согласна! — крикнула она аккуратненькому старичку в тюбетейке, увивавшемуся около нее. — Идем, Степан, из этой душегубки. Мне за мешками надо съездить.

— Куда? Где твои мешки? — тихо спросил Степан, уже не сомневаясь, что в дороге видел Аринку.

Они направились к Курскому вокзалу. Аринка болтала, возбужденная встречей.

После ночи, когда был найден Бритяков хлеб в Феколкином овраге, Аринка почувствовала всю непрочность своих отношений со Степаном. Опять, как и раньше, между ними стояла Настя.

Отчаявшись, Аринка пошла в Татарские Броды к известной на всю округу ворожее.

— Приговори Степку, жить без него не могу, — просила она старую плутню, выкладывая на стол окорок ветчины. — А ежели не осилишь, то погуби их обоих. Чего он к ней, брюхатой, присох?

Бабка слушала жалобу, шептала колдовскую молитву.

— …Тело твое белое, плоть — горючее пламя… Тридевять ворот закрывают, тридевятью замками замыкают… царь и отец всякой муке, всякому приплоду… Стой, стрела, не ходи ко мне, поверни к сопернице моей, порази ее в самое сердце…

Старуха взяла кольцо, вырванное из дуги, раскалила на огне докрасна и бросила в воду.

Наконец прошамкала вслух:

— Лютая тоска у тебя, молодица… Грешила с ним?

— Все было…

— Так пошто кручинишься? Подольстись, как та, — он и к тебе присохнет. Аминь!

С тех пор Аринка много думала о словах ворожеи. И сейчас, встретив Степана в Москве, решила, что окорок не пропал даром. Судьба сулила ей счастье… «Люблю и не отдам никому», — говорила себе Аринка.

Она легко шла рядом со Степаном. В зеленоватых плутовских глазах ее разгорались искорки лихого задора.

— А знаешь, Степа, — Аринка ухватила его за руку, сияя от избытка чувств, — ведь это я пустила слух о твоей смерти… прошлой зимой… Провалиться на месте!

— Зачем? — Степан остановился.