Молодость

— Не балуй!

Аринка нагнулась, узнавая добротные кули:

— Наши! Ей-богу, наши, из амбара!

— Теперь не ваши, — сказала Настя. — Отправим на станцию.

Она увидела, как Степан одобрительно кивнул головой, с которой сползала повязка, и теплый ветерок шевелил завитки кудрей.

Глава двадцати третья

Станцию осаждали провожающие. Бегали, кричали, суетились возле товарного состава деревенские активисты. Под вагонами гнулся и придирчиво стучал молотком блестящий от мазута железнодорожник.

Со стороны невидимого за бугром города показался дымок. Тяжелый паровоз прошипел мимо станции. На тендере сидели вооруженные красноармейцы. Паровоз остановился впереди эшелона. Длинный человек, в матросском бушлате и русских сапогах, спрыгнула полотно.

Народ заволновался, придвигаясь ближе… Узнали Октябрева.

Степан пошел навстречу председателю уездного исполкома. Кратко, по-военному, доложил:

— Эшелон готов к отправлению. Двадцать шесть вагонов с зерном, в остальных четырех — мука.

— Жердев! — сказал Октябрев уверенно, хотя Степан забыл себя назвать. — Рад познакомиться! Слышал о тебе много… Вот мандат. Учти, что ты везешь жизнь тысячам умирающим от голода рабочим и их семьям. Не задерживайся на остановках, требуй… Нельзя терять ни минуты. О саботажниках сообщай в Чека.

Степан вынул из кармана трубку, набил ее табаком. Он вспомнил о крушениях и бандитских налетах… Враг, злобясь, всеми силами и средствами мешал доставке хлеба в голодающую столицу.

— Ничего, товарищ Октябрев. Довезу.

Вдоль состава шли, рассаживаясь по тормозным площадкам, красноармейцы. Это был отряд для сопровождения драгоценного груза.

Машинист дал свисток.

С платформы замахали руками, закричали провожающие, напутствуя земляка.

— Ленина увидишь, расскажи ему, Степан, про наши дела, — протискивался Гранкин на своих обрубках сквозь толпу. — Хлеб, мол, есть, но брат приходится штыком. Выкладывай начистоту, без утайки.

— Степа, сахарину привези… Ребятишкам к чаю, — просила Матрена.

Рядом с Гранкиным и Матреной стояла Настя…

Уезжая, Степан почувствовал глубокую тоску расставания. Он задержал в своей руке теплую, доверчивую руку Насти.

«Какой я дурак, — подумал он с горьким упреком. — Мало, значит, мне прежнего урока…»

Поезд уже тронулся, громыхнув буферами, когда на платформу во весь дух вылетел запоздавший Николка. Он на ходу передал брату мешочек с провизией.

Степан кивал из кондукторской будки. Тихая, сладостная грусть ложилась на сердце. Сколько раз покидал он эти края! И всегда уносил в памяти каждую лощинку, каждый родной бугорок.

Колеса становились под уклон говорливей. Побежали волнистые ржаные поля, раскинутые по широким просторам деревни. В лугах паслись стада и дымились пастушеские костры.

Шумно пронесся встречный воинский. Свесив из теплушек ноги, пели под гармошку молодые красноармейцы. В походных стойлах жевали кони. На площадках под брезентом стояли пушки.

Мечтательный взгляд Степана провожал знакомые урочища, степные массивы с разноцветными полосками хлебов, редеющие от времени лесные дебри и ручьи в тенистых зарослях ивняка. Слева, пенясь и сияя зеркальной чистотой в изумрудных излучинах долины, неслась полноводная Сосна, перехваченная то здесь, то там затворнями мельничных плотин. Справа наперерез Сосне — аж под самый город — бежала по торфяным распадкам глубокая Низовка. И опять — холмы и увалы, пыльные дороги средь знойных равнин и студеные, искрящиеся на солнце ключи, обложенные голышами…

Вспомнились строки любимого поэта:

Простите, верные дубравы! Прости, беспечный мир полей…

— А хорошо у вас, — подошел прикурить от Степановой трубки Терехов. Он ехал в качестве начальника охраны эшелона. — Ширь-матушка! Орловщина! Есть где погулять.

Степан повел рукой вокруг:

— Русское раздолье! Пришлось мне побывать в чужих странах, и теперь я не могу насмотреться на эту черноземную благодать.

Степан был доволен, что ехал вместе с Тереховым. Они стояли рядом, любуясь степными просторами, следя за быстрыми стайками птиц, поднятыми с земли паровозным гудком.

Поезд, замедлив скорость, с глухим рокотом катился по мосту через Крутые Обрывы — головоломную пропасть, размытую вешними потоками в наслоениях известняка. В детстве Степан не раз пробирался с Настей по этим камням и расщелинам, испытывая свою смелость, и его манили убегающие вдаль рельсы и певучие нити телеграфных проводов.

— Одного не пойму — сказал Терехов, — откуда в здешних местах столько звериных и птичьих названий? Что ни село, то Медвежье или Туровка! Деревни попадаются — Волчий Лог, Свиная Дубрава, Лисицыны Дворики, Бобровая Охота… А недавно мне с отрядом пришлось навестить Соколиные Горы, Ястребовку и Орлово Гнездо! Неужели, вся эта диковина тут водилась?

— Да! У наших селений — глубокие корни, — Степан припоминал слышанное от стариков, что оставили по себе минувшие века и неистребимые поколения русского народа. — Ведь здесь когда-то были дремучие леса, по которым даже Илья Муромец боялся проезжать. В зарослях чащобы бродили громадные туры, медведи, кабаны, олени, лоси… А в небе парили крылатые хищники — ястребы, соколы и орлы. Вон та красавица-река вытекла из-под сосны, отчего и прозывается Сосною. В ней кишело несметное число рыбы. Но людям жилось в этом богатом и опасном краю тяжело! Донимали ханские орды! Говорят: чем крепче заборы, тем лучше соседи. У нас же служила границей только река. Внезапными набегами враги опустошался целые волости: убивали, грабили, уводили людей в полон. И предки наши, бросая пепелища, укрывались в недоступной глуши — диких обиталищах птиц и зверья… Вот откуда тянутся корни местных сел и деревень.

Терехов слушал, бросая взгляд на окрестные дали, полный удивления и восторга. Он засмеялся.

— А за что, Степан Тимофеевич, вас дубинниками величают?

— Это уж другой кусок истории. Видишь ли, когда упрочилось русское государство, цари начали своих приближенных за всякое угодничество землями и лесами одарять. Так на смену внешним врагам пришли внутренние. В нашем уезде расплодилось девяносто помещиков, немало князей и графов: Галицыны и Шереметьевы, Оболенские и Воротынские, Хитрово и Долгорукие, Трубецкие и Головины… Даже бывший губернатор московский Ростопчин владел здесь имением, которое было продано его родичами купцу Адамову. Крепостники измывались над народом, давили кабальным трудом, рекрутчиной и поборами злее самого баскака Ахмата или хана Девлет-Гирея. И люди стали убегать от нового ига в леса, собираться ватагами и мстить подлым обидчикам. До сих пор сохранились имена атаманов, руководивших подлетами. Один из них, Зельнин, который назывался Сиротой, сложил про себя песню:

Сирота ли, Сирота, Ты сиротушка! Сиротец, удалец, Горе — вдовкин сын. Да ты спой, Сирота, С горя песенку! «Хорошо песни петь, Да пообедавши; А и я ли молодец Лег, не ужинал, Поутру рано встал, Да не завтракал; Да плохой был обед, Коли хлеба нет! Нет ни хлеба, нет ни соли, Нет ни кислых щей, Я пойду ли, молодец, С горя в темный лес, Я срублю ли, молодец, Я иголочку! Я иголочку, я дубовую, Да я ниточку, Я вязовую! Хорошо иглою шить, Под дорогой жить…»