Молот Радогоры
Шрифт:
У нас другая цель: Социализм как имя существительное. Качество этого существительного — всегда частное дело истории. Впрочем, точно так же, как и качество иных форм общественного существования. Например, буржуазной демократии.
Ее сторонники в России так настойчивы в своих радениях о правах человека, что в пылу забот не замечают, как политическое влияние отдельной части народа — а именно либерально-буржуазной — на массовое общественное сознание выдается за подлинную демократию. Фактически, за каждым лозунгом Российской демократии стоит лицемерное вранье.
О каких правах вообще может идти речь, если в России никому не гарантировано право на жизнь? В 95–96 гг. В Москве только по официальной статистике
А что прикрывает преступность, как ни либеральные формы общественного управления?
Или вот чисто «конституционная» свобода — свобода совести. В России она стала свободой христианства над совестью. Много ли вам приходилось в последнее время встречать атеистической информации? Это не к вопросу об истине, нет, это к вопросу о свободе совести. Свобода совести в буржуазной России — такая же иллюзия, как и сама совесть.
Меня всегда удивляло, откуда в России берутся бездомные? Если не считать беженцев из «горячих точек». Ведь система социальных гарантий еще недавнего прошлого создавала стабильный уровень средне терпимого существования. Откуда? Российская демократия отвечает на этот вопрос. Отвечает правом каждого потерять все разом: дом, средства к существованию, жизнь. Так что по-разному можно делать не только социализм, но и буржуазную демократию.
Однако только социализм способен сделать прорыв из нравственной нищеты и физического убожества в идейно — организованное бытие. Причем не обязательно коммунистическое.
Глава V. Великая варварская идея
Мы — последние варвары Европы. Мы — великая цивилизация варваров. Пусть это утверждение ущипнет чувство собственного достоинства эстетствующих культуралистов, мающих себя по западным меркам с головы до пят. Варварство для них — сочетание дикости, изуверства и примитивизма. Но ведь это только традиционное представление. К тому же навязанное главным антиподом варварства — эстетизмом. Однако традиционализм, как уже было установлено, далеко не критерий объективности. В данном случае выпячивается только одна сторона варварств — худшая. Нет нужды отрицать, что в этом смысле варварство отвратительно. Но не будем поспешны в выводах и зададимся целью заглянуть за ширму этого явления, дабы спознать всю его подноготную.
Варварство — это уклад жизни, при котором общественно ценимое находится внутри самого человека, составляя его естественную природу, в противовес культу ценностей внешнего мира, постепенно поглотившему человеческую душу. Это как бы исходные данные, дальше — цепочка причинно-следственных связей.
Необузданный дикарь, разоряющий гнездо античной культуры — вот привычный символ варвара, символ, в котором нуждается в первую очередь сама антика. Говоря житейским языком, — чтоб было на кого списать. Античности варварство нужно именно как символ. Как иначе оправдать богоявленность одних и неполноценность других? Цивилизаторскую инициативу, общественное прогрессирование и отсталость, упадок. Ведь все так очевидно.
Но так ли это в действительности?
Фактическое разделение людей началось с момента обустройства человеком окружающего мира. Здесь доминировала идея — «выжить», и здесь еще все были равны. Однако географические широты поставили людей в совершенно разные условия. На Севере выживание требовало большей жизнеспособности, в Средиземноморье — меньшей. Культура только отразила эту соединяемость человека с внешним миром, став витриной накопленных человеком ценностей. И потому, ценимое на Севере совершенно обесценивалось на юге. Даже изучение особенностей человеческой психики показывает, что на нее вполне убедительно
влияет геоментальный фактор, о котором идет речь. На Севере человек менее эмоционален, менее расточителен на внешнюю энергоотдачу. Концентрация энергозатратных процессов направлена внутрь его самого. Это порождает сугубый практицизм. Ценимое сближено с физическими критериями.Но эстетический мир варвара вовсе не является скудным и невыразительно убогим. Варвар делает величайшее открытие, раз и навсегда разъединившее его с расовым сородичем Средиземноморья.
Варвар постигает, что выше совершенства и красоты самой Природы нет ничего и ничего быть не может. Она парит над эстетическим сознанием человека, полностью подчинив его себе.
А что же антики? Их идею прекрасно выразил Уайльд, сказав, что природа — только имитация искусства. Как варвар, могу назвать это бездушным бредом. Но мы различны типически, и потому оставим за эллинами право высказываться по-свойски.
Легкий хлеб юга позволил им много веков назад направить свои интеллектуальные изыскания на благоустройство жизни. Природа отступила на второй план, став для них только строительным материалом. Эллинизм воплотился в эстетику. В великую эстетику искусственности. Как бы он потом ни назывался: гражданином Рима ли представителем западной цивилизации, он нес на себе эту печать. И потому для нас он определялся в первую очередь эстетизмом.
Главный символ эстетизма — симметрия. То, чего в чистом виде в Природе не существует вообще. Симметрия — примитивная форма моделирования внешней оболочки бытия. Частично она отражена в идее парности элементов, что наблюдается, например, в строении органов и частей тела человека и животных. «Симметрия — основа гармонии!» — скажет эллин. «Равновесие — основа гармонии!» — скажет варвар.
Для эллина невообразимо, как можно удержать в балансе и взаимном притяжении противоречащие начала. Он не обращает внимания на пример естественной природы, поскольку моделирует гармонию сам. Смысл эстетизма — построение идеального. К идеальному эстетизм приковал себя пудовыми цепями. Парность и равновесие подвели эллиническое сознание к математическому расчету. Понятие «эллиническое сознание» условно и потому не следует приписывать его только грекам. В контексте наших рассуждений это сознание симметрической гармонии и идеализированной эстетики.
Именно эллины начали соперничество рукотворения в красоте и совершенстве форм с самой Природой. Достижения эстетизма здесь оказались столь впечатляющими, что их лучшие образцы способны вызывать настоящее потрясение у наблюдателя. Я думал об этом, стоя под величественными сводами миланского собора Дуома. Трудно представить себе что-либо более грандиозное в великолепии и изяществе. Если, конечно, забыть розовые скалы Вуоксы, подернутые хладным дыханием северной зари.
Тем бесполезнее кажется эта погоня за красотой рукотворения, чем шире взгляд человека в открытый мир Природы. Никогда еще подделка не превосходила сам оригинал. Попробуйте сравнить морской бриз под звездами таврической ночи с сухим полотном мариниста. Оно хорошо лишь как визуальный сигнал для оживления памяти. Ведь возбуждение чувств вызывает не само полотно, а память, к которой оно взывает.
Поиск идеального, божественного вне Природы неизбежно должен был привести к воцарению идеалистических догматов. Даже в период рассвета античности, когда ее гармония достигла удивительного равновесия между физическим совершенством атлетизма и божественной одухотворенностью идеи человеческого равностояния с богами, эстетизм «клинит» на самоедство. Вполне допустимо, что интеллект эстетов устал от им же созданного представления о богах. Идеализация должна была толкнуть божественное в область непостижимого, и она это сделала.