Монады
Шрифт:
Вот, кстати, и с Рубинштейном подобная же история. Он, может, вам уже говорил (он всем это рассказывает), что однажды, еще когда он жил на Кольце, я как-то зашел, а ему спешно надо было куда-то (может, притворялся или специально подстроил – это я только позже догадался). Я остался, наивный, подождать, но не дождался и ушел. После этого он мне рассказал, как бы между прочим, как бы фальшиво взывая к моему сочувствию даже, что, мол, у него из дома исчезли 152 р. (по тем временам деньги немалые и не думаю, чтобы они в действительности у него водились). Нет – восклицал он патетически – нет, конечно, я даже в мыслях не могу себе позволить такое (а где же это он может?), чтобы заподозрить вас, уважаемый Дмитрий Александрович! И жена моя тоже (жене-то уж, наверное, все-то в позорном для меня свете и представил), нет, нет, никогда! – фальшиво сокрушался он, а глаза-то говорили: ну, не стыдно тебе, у совсем небогатого человека украсть 167 р. – (а ведь до этого, помните, было 152 р.). Я просто-таки ужаснулся: Лев Семенович, креста на вас нет! – Да что вы! да что вы! – перебил он меня – ни в коем разе я не хочу даже намеком обидеть вас, даже жалею, что завел этот разговор, – просто для меня 344 р. деньги немалые! – а сам так пытливо всматривается, словно говоря: что, сука, обчистил меня! не встали поперек горла-то мои нищенские 487 р.! Лев Семенович – отвечал я сдержанно – мне непонятен тон ваших речений! Будьте добры изъясниться яснее! Ну, украли у вас деньги, ну, предположим бы, это был бы я – но это еще не повод для подобного тона! – Ему неприятен мой тон! – воскликнул Лев Семенович, обращаясь к обществу собравшемуся в гостиной, мужчины оторвались от карт, дамы придерживая кринолины, пытались из-за спин рассмотреть участников скандала. Хозяйка, обмахивая веером раскрасневшееся лицо, бросилась к нам: Лев Семенович! Дмитрий Александрович, вы же светские люди, ну какие-то там 571 р. Но Лев Семенович был уже неудержим: Я ему объясняю что у меня украли 865 р., а он почему-то, явно выдавая себя, начинает защищаться, оскорблять меня, делать недостойные намеки в адрес моей жены, будто бы мы могли кого-либо без всяких на то оснований обвинить, укорить, укради он даже мои 1598 р.
Ну, естественно, потом оказалось, что он куда-то их подевал сам, или специально подстроил – но зачем? Мне же они не нужны! Я не пью, не курю, в рестораны не захаживаю – на меня просто невозможно это свалить, весь свет это знает. А сам Рубинштейн как раз очень даже это все любит – выпить там, закусить, посидеть с хорошенькими женщинами до утра, а потом по пустынным улицам эдак со свистом на ямщике промчаться до своих построек. То есть есть на что деньги тратить, и он их тратит, вот и случилась история. А мне зачем деньги – я не пью! Да и жена у меня зарабатывает неплохо! А вот Рубинштейну как раз деньги нужны, он всегда жалуется на их отсутствие, он сам и растратил эти деньги, а чтобы скрыть от жены, всю эту историю и выдумал.
1 |00216 Вот Хлебников ест суп-окрошку И видит в тарелке мошку Нет, чтоб сказать ей: Дорогая Я весь мушиный ваш народ Как множественность понимаю Идеальную Или сказать наоборот: Как числа чистые из сажи! — Но нет Со злостью некой даже Он съедает ее 1 |00217 С ребенком на руках один Средь моря дикой повилики Великий Салтыков-Щедрин Стоял с подъятым к небу ликом И думал: Что делать с ним? вот он пытается И силится! – а ну-ка зайцу Отдам его И отдал1 |00218 Парис стоит и сзади Блок Вульгарной женщиной подходит Рукой по волосам проводит И ядовитых пчел клубок Находит и бежать пытается Но передумал и впивается Зубами красными В мраморное бедро Париса 1 |00219 Он в ванной с мышкою игрался Осип Эмильич Мандельштам Вдруг Его окликнул кто-то там Женским голосом Ан – никого! знать, обманулся А мышка-то и затонула Тем временем1 |00220 Лесков катил велосипедом Навстречу ему вышел волк И говорит: я – соль и ладан Этого места! Но обо мне, я слышал, толк Идет Что я некрофил Иди и правду им скажи! — И он пошел и свою жизнь Всю практически Отдал этому делу 1 |00221 Цыпленок попался ему и поник Не бойся, не бойся! Державин-старик Тебя не погубит и не запечет Ну, разве, с собою в могилу возьмет Так это же слава! Так это ж – почет! Пойдешь ли со мною? – а тот уж и мертв Сам по себе1 |00222 Где строй солдат себе стоял Стоял ни низок ни высок Хармс тихо сбоку подошел И тоже взял под козырек Но подошел руководитель И в сторону его отвел: Товарищ Хармс, вы нужны детям Вот вам дитя, вот стул, вот стол Вот деньги НачинайтеНередуцируемый опыт женщины
Сон Надежды Георгиевны
Надежда Георгиевна видела сон. Вроде бы идем мы – она, я, Мишка и Валерий, – Валерий такой высокий-высокий – метр девяносто пять. А мы все пониже. Идем мы – снилось ей – не то в Прибалтике, не то в Маврикии какой. Обычное дело – дачу снимаем. И везде уже сдано – и сзади, и спереди, и слева, и справа. Темно, ночь, наверное. Но сон цветной, весь из таких больших ярких кусков, как на станции метро «Новослободская» или где на «ВДНХ». Все темно, и вспыхивают по очереди эти самые цветные куски. Доходим мы до некоего места, обнесенного глинобитным валиком, оградой. Ну, конечно, не могильник, но похоже. Или просто палисадничек. И выложен этот палисадничек блестящими стеклышками. Место небольшое, да время лечь спать.
«Но ведь надо покушать. Покушать надо», – беспокоится Надежда Георгиевна. Но никто не хочет никуда идти. Машка с Валерием говорят в один голос: «Мы сыты». Небось, перекусили где-то, заподозривает Надежда Георгиевна. И ели-то, небось, прикрываясь рукавом, белое что-то ели. Хотя нет. Это кулаки сало кушали. В Гражданскую. Я тоже сказал, что не хочу. «Вот лентяй, – думает Надежда Георгиевна, – ведь принеси тебе сейчас кусок колбасы, так с руками и с ногами съешь». Это она просто знает мою слабость. Но я действительно был сыт.
Кругом темно, только наше место освещено, и видны все лица, видны все выражения на них, даже как-то подчеркнуто видны, с неким перехлестом. И еще ярче высветляется наша стоянка, но уже у самой земли, и блестят, блестят стеклышки, и даже шелест какой-то от них идет. Надежде Георгиевне кажется, что спать на них, все равно что Рахметову на гвоздях. Но Машка и Валерий ложатся и мигом засыпают. Валерий, правда, улыбается нам, прежде чем заснуть.
Там, где они легли, словно выключили свет, и стоим мы вдвоем с Надеждой Георгиевной при пристальном свете. Тут откуда-то издалека доносятся звуки оркестра, звуки «Амурских волн». Тут же представилась эстрада, военный оркестр и толстенький офицер, изображающий дирижера. Ходит он мелкими шажками, оборачивается к публике, а оркестр тем временем играет «Амурские волны». Надежде Георгиевне чудится вдали, словно во сне, светлое облачко, где смутно умещается вся эта картинка. «Вот ведь, – опять подозревает она, – стоит мне отойти, как вскочат и умчатся на танцы». Но тут же она понимает, что эта музыка не для них, а для нее. Однако беспокойство не исчезает.
«Ладно, – говорит Надежда Георгиевна, – пойду поищу чего-нибудь». И уходит.
Дальше снится ей, что идет она по какому-то тропическому лесу. Пальмы кругом, олеандры, орхидеи, кипарисы, лианы. Темно и влажно. Дышать тяжело. Воздух словно лохмотьями пролезает в гортань. Но это, наверное, только в лесу, потому что я помню, что на том месте, где мы лежали, воздух был сухой, даже какой-то горный. Потом я справлялся и у Валерия, он тоже подтвердил, что было хоть и прохладно, но сухо. Был крепкий воздух, как он выразился.