Море Хард
Шрифт:
Он медленно перевёл на меня взгляд.
– А потом к нам пришел новый бог – роскошь и нега, безудержное потребление, любому доступное, хотя бы в фантазиях. Торговые центры стали новыми храмами. После месива улиц, суеты и вони, дерьма собак и грязных брызг от машин, где человек ощущает себя лишним и ничтожным существом – он попадает в чистое и одухотворённое место, где всё посвящено таинству шопинга. Как крестьянин в средних веках приходил из своей тёмной и дымной избушки в храм с бесконечно возвышенными потолками – каменное здание с картинами на стенах и дурманящим запахом – сама атмосфера его тянула в иное измерение, доказывала, что потусторонний мир существует. Так и тут – торговый центр создает особое место силы.
Старик поднял трость и медленно обвёл её краем перед собой, будто показывая – «вот это всё».
– И именно здесь – я ведь не одно десятилетие провёл здесь – именно здесь человек раскрывается похлеще, чем на исповеди. Его видно насквозь, как бы он ни маскировался под личину занятого бездельника, молодящейся бабули, стареющего авантюриста. Видно и маску, и тебя под ней. Но тут маска становится прозрачной. Сколько у тебя денег, как ты их тратишь, как ты достаешь карточку, суетно или спокойно, смотришь ли на цену товара, откладываешь дорогое или берешь только его не глядя, ругаешься на жену или клянчишь у мамки мороженое – каждая деталь рисует тебя выпукло и чётко. Твои пристрастия в йогурте или хлебе говорят о тебе больше, чем ты сам можешь поведать за час пересказа своей жизни на смертном одре, стоптаны ли ботинки, какого цвета носки, часто ли ты стремительно подковыриваешь ноздрю и якобы тайком поправляешь трусы, брезгливо ли проходишь рядом с бедняками… Всё мне было видно, а меня не замечал почти никто.
Валентинов достал платок, обмакнул мокрые глаза, которые у него просто слезились, но выглядело то скорей как проявление мировой скорби.
– Простой охранник он подобен однозадачному роботу – чтоб не украли. Для него весь мир уже давно поделен, он смотрит лишь по внешним признакам, пара-тройка стереотипов, обмани их – и ты можешь стащить хоть пуд овощей под курткой. Я же видел людей насквозь, и хочу сказать, что воруют немногие. Их было бы больше – но они боятся. Даже не наказания, а позора, клейма ворюги. А кто не боится клейма – тот и ворует. Или от скуки – такое тоже бывает. Редко и от голода. Кто от голода – я таких старался не трогать. Отводил в сторонку, денег давал. Просил не воровать без надобности, а ко мне приходить сразу за едой…
Дед, видимо, начал повторять одну из своих книг.
Я, правда, ни одной не читал. Может, когда-то давно пробовал, не помню. Но понял, что не могу.
Мне они казались страшно длинными, затянутыми, с кучей ненужных подробностей, цвет ногтей, фактура котлеты, длина макарон, цвет кубиков в детстве, хруст свежевыпавшего январского снега под ногами и под колёсами. Ещё хуже – разные сложные детали, сквозные символические образы, которые торчат посреди истории, но твоих знаний не хватает, чтобы понять – зачем. А убери эти узоры – останутся простые и жизненные истории. Не слишком мудреные, не особо остросюжетные, но именно что из жизни. Это я даже не в «Шорте» читал, а в одном из видеообзоров глядел. В нынешнем мире они переводят с языка древних на современный. И экономят кучу времени.
Да, я знаю, что любой перевод хромает. Перескажите мне тут «Евгения Онегина», убрав глубину и лаконичность, ссылки на эпоху и энциклопедичность, получится просто байка про горячую молодую кровь и понты в антураже
раннего стимпанка, и с однозарядными пистолетами. Но разве мы также не выжигаем суть из других старых книг, из той же Библии, «Божественной комедии», «Энеиды», «Одиссеи», «Беовульфа» и приключений Гильгамеша? Мы разве знаем контекст эпохи, владеем исходным языком настолько, чтобы понимать нюансы языка и отсылки? Но многослойная фильтрация всё же не мешает ценить пересказанных текстов. Не стесняюсь признать – но это тоже не моя мысль, она всё от того же обзорщика.Я не вижу в переводах и пересказах ничего плохого. Даже сейчас – любое новое произведение ты создаешь с оглядкой на то, что каждая знакомая сцена или какая-то отсылка будут запускать в голове читателя механизм по краткому пересказу. Бендер и храм спаса на картошке. Видите! Тварь я дрожащая… Как ныне сбирается вещий Олег… Но разве мимолетный, подобный пуле, пролет сюжета – не является ли он и тут неким пересказом, точней кодом для его запуска?
Валентинов закончил говорить, видимо, заметив, что я погрузился в свои раздумья.
– Вы сказали, что кого-то искали. Не своего ли друга часом, Марка Антоновича?
Я похолодел. Про Вергилина старику-писателю я ничего не говорил. Но тайная встреча была именно с ним.
– Да, ищу. Только приехал, правда, с минуты на минуту должны увидеться. Вы знакомы?
– Был знаком. К сожалению, молодой человек, наш друг уже покоится с миром.
– То есть как? Что вы имеете в виду? – странное, сюрреалистичное ощущение, будто бы писатель дернул ниточку моей жизни и вплёл в свою историю, в какую-то новую книгу, которая только пишется.
– Его нет в живых, – спокойно констатировал Валентинов.
– Да не может… Откуда вы знаете? – я встал.
– Утром в новостях по радио говорили. Убил его кто-то утром. Прямо на территории нашего Кремля. Скверная история.
Во рту у меня резко пересохло. Пространство из скучно-мягкого и бесконечно комфортного стало резким, стеклянным, острым и опасным. Из интеллектуальной атмосферы тонких смыслов я перенёсся в место, где за каждым углом мерещился убийца с холодной сталью в руке. И собирался проверить её остроту на твоей шее.
ИНТЕРМЕДИЯ 14 – 1 \\ АСТРОНОМИЧЕСКИЙ АБСУРД
«Десятое посадочное место после восьмого – это не абсурд. У меня своеобразное восприятие чисел… Напоминает одну историю.
Был такой учёный, по фамилии Козырев, другие планеты изучал. Его арестовали. А потом и других астрономов арестовывали. В 30-х ещё. Почти сто лет назад. Обвиняли в троцкизме, связях с западом, подготовках терактов. Самого Козырева заодно обвинили в том, чтобы он хотел реку Волгу пусть на запад. Козырев смеялся над таким бредом.
Дали без шуток десять лет лет, отправили в Норильлаг – это ещё дальше на север отсюда. И когда там после войны случился бунт, всё разрушили, друг друга перебили, то он тоже там под горячую руку попал…
Мораль? Морали нет. Тебе кажется абсурдным наш мир. А мне кажется абсурдным тот, где децимацию устраивают для профилактики».
\\ Пожилой мужчина рядом с кассой речпорта.
ИНТЕРМЕДИЯ 14 – 2 \\ РЕЧНЫЕ СТРАХИ
«Вариантов было несколько, я все и не знаю. В итоге выбрали тот, где одна супер-плотина. Её хоть и дороже строить, но зато легче контролировать.
Другой был вариант, даже целая пачка вариантов, это каскад – и дальше по Оби, и на притоках типа Иртыша и Ваха. Там плотины поменьше, зоны затопления тоже, и выработка суммарно больше. Вплоть до… как он там сейчас называется… до Новотатищевска воду собирались поднять. Чтобы его сделать портовым городом и соединиться с волжским бассейном… Проблема была не только в деньгах. Но и в том, что получалось на сотни километров разбросанное хозяйство. А крепкого государства нет, как тут всё контролировать?