Море Хард

\\ Из разговора одного священника с другим в порту Обезбольска

14. ПИСАТЕЛЬ

Прибывали поздно. Я страшно устал. Начиная от той пьяной старухи, которую мы докинули до райцентра, и потом какой-то унылый кисель, серая апатия кругом. Река тоже расползалась всё шире и шире, сама как размазня.

Глядя на мелкие речные волны и близкий берег, вечером я увидел странный сон или видение. Мне мерещилось, будто бы я никуда не плыву, а застрял на одном месте, будто вкопанный, а сама река огибает меня медленным бесконечным левиафаном, вместе с водой и однообразными берегами, будто пытаясь впечатлить своими колоссальными размерами. Но для чего ей – такому гигантскому существу – требовалось удивлять такую букашку как я – не очень ясно.

Когда на горизонте мы, наконец, увидели белые острые стены Тобольского Кремля в ночной иллюминации – я слегка встрепенулся. Очень кинематографично, сразу начал мыслить яркой картинкой.

Считалось, что примерно с Обезбольска и начинается один из заливов моря Хард, здесь прежде проходило слияние рек Тура и Иртыша, на высоком берегу 400 с лишним лет назад был заложен город. Он служил столицей Сибири много веков.

Дел здесь было много, картинка интересная, встречи важные и нескучные. Так хотелось верить.

В городе людно. Даже глубоким вечером. Много женщин в платках, мужчин с бородами.

– Город себя позиционирует как столицу настоящего русского православия. Последнее истинное лекарство от душевных страданий – потому и Обезбольск. Хотя скорей то изначально было лишь ответом на бранный вариант – Больск. Как видишь здесь много паломников и просто любопытных туристов, которым интересно посмотреть на экзотичные религии, – объяснял мне Чокан, пока наш катер подходил к причалу. Я тогда больше переживал, что посудина не перевернулась, потому слушал не очень внимательно. И очень хотел отдохнуть.

К счастью, места были забронированы. Скитаться по ночи после такого дня я бы уже не смог.

Первый день пребывания после ночёвки мы решили потратить на отдых – никаких съёмок. Здесь у меня кроме прочего ожидалась встреча с Вергилиным, которую я хотел провести один на один, без съёмок и лишних свидетелей.

Гостиница, вещи, душ, сон. Наконец-то. Проснулся я только к обеду.

И по пути вдруг решил наудачу, безо всяких ожиданий и планов повидать местную легенду, единственную живую достопримечательность, не связанную с православием. Писателя Григория Валентинова. В сети я прочитал, что он работает в торговом центре «Сибирь», туда и направился, благо город небольшой.

Молл средней руки, полный милых провинциальных черт, которые роднили его с рынком. В стороне от основных потоков у входа в книжный магазин (что само по себе чудо) сидел полностью седой старик – подтянутый, с мокрыми, постоянно моргающими глазами. Очень фактурная кожа на лице, будто сотканная из морщин, строгий серый костюм идеально покроя, в руках книга… Он наблюдал за людьми, иногда переключаясь на текст. Одним левым глазом. Второй был пуст, вместо зрачка – белизна. Давным-давно ещё болезнь съела.

Рядом с ним стоял пустой стульчик – как раз для посетителей. Он увидел мой взгляд и сразу открытой ладонью показал – присаживайтесь, мол. Мы не были знакомы. Точней – я-то знал его. А вот он меня – нет.

В сети писали, что он отказывался от пенсий, от мемориальных табличек и прочих знаков живого памятника, он открещивался от реальных и виртуальных коробок для донатов, мол, непрестижно для моего поколения попрошайничать. Он отказывался переезжать в другие города, переселяться в дом престарелых. Говорил – просто дайте мне работать. Я, мол, хочу быть охранником. В юности работал на зоне охранником, потом охранял какое-то секретное производство. Потом трудился рядовым охранником в супермаркете.

В тюрьме он к жизни только присматривался. На тайном заводе – уже целенаправленно изучал людей. А в супермаркете, наконец, понял их. Так он сам говорил. И продолжал наслаждаться открытием, держать всё своё внимание погружённым в людской поток.

Критики говорили, что это великий автор рубежа веков. Один из живых классиков литературы. Несправедливо обделённый Нобелевской премией. Но что вообще осталось от той литературы. Некогда великая и могучая часть искусства и культуры стало затопленным и ненужным островком в бескрайнем океане цифровых и электронных коммуникаций.

Одна из книг Григория Валентинова была посвящена морю Хард. Она рассказывала историю поселения, которое поднимавшаяся вода затопила. Не документальная хроника реального места, но синтез многих и многих деревень и сёл. Всё там было грустно и символично. Одни жители цеплялись за прошлое, другие азартно форсировали будущее. А безостановочный поток равнодушно менял одну эпоху на другую, превращал сушу в дно, землю – в море Хард. «Великий поток» книга называется.

– Да, я был ребёнком, подростком, когда началось затопление. Но плохо помню жизнь до неё – ведь я жил не у реки. Но потом она подступила к нам. И стало морем – морем Хард. – медленно изрекал он мне, оперши обе руки на стоячую трость.

Он говорил как радио, как участник подкаста – мало обращая на меня внимание, на слушателя. Хотя и понимал мою реакцию. Ему будто хватало и периферийного зрения, чтобы видеть меня насквозь. Реакция не такая мгновенная, живая, как у молодёжи или человека средних лет. Я, признаться, не так часто со общаюсь с настолько глубокими стариками. И куда реже с писателями. Он просто говорит или уже что-то сочиняет, пробуя собирать слова при тебе во фразы?

– У вас такой странный говор. Я плохо вижу. Но мне кажется и ваш внешний вид тоже достаточно необычный для этих мест, и даже для бывающих здесь паломников. – он резко переключился на меня.

Я рассказал ему про себя – откуда родом, про семью, про своё дело и желание добраться до плотины, про Распутина и своё родство с ним. На удивление больше всего его заинтересовала часть моего рассказа про новую социальную сеть – Нестру.

– Да, люди всегда хотели общаться друг с другом, но всегда этого боялись. Самый главный страх диалога – что ты никому не нужен, никому не интересен. Интернет помог, там можно общаться круглые сутки, там есть беседы на любой вкус. Социальная интеракция стала новым богом. Но это в вашем большом мире, у нас пока здесь прежний мир – наш бог это торговля, шопинг. Потребительство. Потребляство, как его окрестили в презренной манере.

Как так, спрашиваю, это ж Обезбольск, столица русского православия, а вы тут про шопинг.

– Да они знают, что я атеист, что смеюсь над их ветхозаветными сказками. И новозаветными тоже. Всё это не скрываю. Всё написано много раз. Помоложе был – и драки затевал, настолько яростно спорил. Сейчас-то кто старика колотить будет. А я-то ещё могу палкой огреть, – засмеялся он, сжимая трость. – Видишь ли, люди сами выдумывают себе богов. Не так выдумывают – как мы книги, долго, детально, сознательно. А так – как дети выдумывают свои страхи. Они перерастают из одних в другие. Православный бог – старый, он скучный. Но он хороший, он полезный, он учит людей уважать друг друга, не обижать без надобности, он пытается немного усмирить звериное нутро, которое нам в довесок к мозгу идёт. Но делает это через страх смерти. То есть тоже через звериное по большому счету. Ещё был красный бог – очень недолго, он отрицал любую метафизику, но при этом требовал всю жизнь посвящать абсурдным ритуалам в свою честь. И брал налог твоим телом, твоим же мясом. У него тоже были хорошие черты, но… это был злой бог, лукавый, он прятался за лицами реальных вождей, ломал старое, а новое не успевал возводить, поэтому люди не успевали за ним. Разрушали они куда быстрей, чем сами успевали созидать что-то взамен… Это был бог войны, хотя сам говорил, что он бог будущего, бог прогресса.