Море и плен

Командир Мухин был причислен к врагам народа, и, позднее расстрелян НКВД, а сами маневры приостановлены на неопределенное время. Горячка с муштровками

и боевой тренировкой утихла и началась обыденная суета в перемещении команд рядового состава и чистка офицерства в местном гарнизоне.

Матросы и командиры обновленных экипажей стали получать от своего „нового” начальства короткосрочные отпуска. Благожелательно относилось к получившим отпуска даже и Главное Командование военно-морскими силами Севастополя. Даже матросы, имевшие за время маневров дисциплинарные взыскания, получили помилование и могли пользоваться отпусками наравне с остальными стахановцами социалистической России.

Что касается городской жизни, то она ничем не изменилась за время отсутствия матросов в море: население иопрежнему ощущало во всем недостаток, особенно в пищевых продуктах и одежде и матросы могли выменивать как и прежде свои жировые пайки и одежду на водку'. хотя этот товарообмен строго наказывался местными властями вплоть до осуждения военным трибуналом.⁶)

• •

Пострадавши» от мины „Охотник” был отремонтирован, под личным контролем партийной организации докеров — в пять дней.

К моменту спуска на воду, командующий позаботился о его награде и на верхней койме обычного военноморского флага, теперь закрасовался орден „Красного знамени”, называемая гражданами города, „бляшка”, за понесенные жертвы в мирное время.

Но корабль был но только внешне красив; стальной организм его из-за аварии попортился и Обком партии Крымской республики был обезпокоен за дальнейшую судьбу корабля-орденоносца.

Появившийся в те времена у руководителей партийно-политического аппарата военный психоз для моряков был непонятен и мало кому приходило в голову его разгадывать. Мне же. по долгу службы приходившемуся вращаться с некоторыми высшими и старшими морскими чинами, иногда были известны засекреченные параграфы кремлевских директив флоту и кабинет одного из старших помощников Командующего был для меня всегда открыт.

Однажды, зайдя туда, я застал начальника оперативной службы, моего близкого друга, М. Орлова. На этот раз, он почему то встретил меня холодно. За время моего пребывания в море, Орлов сильно переменился и вместо дружеского ко мне отношения, я встретил сухую официальность. В беседе Орлов мне сообщил, что хотя я перемешен с эсминца на тральщик „Че-27", старшим офицером, но он этого перевода не желает и добьется у военного совета оставления меня на „Безымянном”, куда он сам переводится на место капитана Серова.

Сообщив ему и о своем желании — остаться на эсминце, я попросил Орлова поинформнровать меня: „чем вызвано срочное перемещение командного состава с корабля на корабль, а из штаба на воду...”

Помолчав немного, Орлов сказал,

— Все , что вы услышите от меня здесь, прошу не разглашать никому. Есть срочная радиограмма от Нар-комфлота: „поскольку в водах Балкан хозяйничают немецкие подводные лодки то и имеются уже сотни жертв, которые, не исключена возможность, могут появиться и на Черном море. Командующий приказывает возобновить морские маневры и часть кораблей вывести из укрытых бухт”.

От себя Орлов сообщил, что все надводные и подводные боевые единицы на днях должны будут оставить гавани Севастополя, так как в кругу Адмиралтейства упорно поговаривают о возможности войны с Германией и, что все распоряжения теперь исходят не от ЦК(а) коммунистической партии, а от самого „вождя” Сталина.

Сообщая о возможности войны, Орлов заметно волновался, повидимому не допускал мысли, что на нашу родину может обрушиться этот ужасный кровавый гитлеровский поход и хотя это известие взволновало не мало и меня, я не хотел верить в неизбежность этого ужаса. Наступал и у меня момент, когда я должен был похоронить личное „Я” и начать жить только для отцовской родины.

Что-же касается рядового и младшего начальствующего состава, то они узнали всю правду о красных делах Москвы, только в тот день, когда Западные границы Советского Союза были, без всяких препяствий, открыты для гитлеровских бронетанковых армий и только тогда, когда сам Гитлер заявил во всеуслышание своему вчерашнему кремлевскому коллеге Сталину о крестовом походе на Восток, т. е. на коммунизм.

Этот злопамятный день гитлеровского нашествия на земли России для моего народа останется проклятой датой страданий, а для подростающего поколения вечной памятью о павших черноморцах при обороне Севастополя, по вине гибельной и бездарной стратегии Иосифа Джугашвили-Сталина, имя которого в веках Судет произноситься только с ненавистью.

Для нас же, уцелевших защитников города, останутся до конца жизни бессмертными имена героев, павших под Инкерманом, Балаклавой, Молаховом-Курганс, Сапун-Горс, Белъбеке, Дуванке и в местах многих иных укреплений русской крепости на Черном море.

«Вечный секретя.

Перемещение кораблей накануне второй мировой войны, повторялось одно за другим, но сама волна зимних муштровок личного состава флота сорокового и начала сорок первого года подходила к концу и Адмиралтейство СССР было довольно результатами маневренности боевых вымпелов на Черном море.

Штаб Черноморского флота так же был удовлетворен военной подготовкой вверенных ему судов н особенно отрядами торпедных катеров, которые во все дни маневров оперировали вблизи турецких берегов.

Называвшийся в штабе условным термином „подвижной учебный флот и его вспомагательный транспорт” теперь, рассеянным строем так же должен был дернуться на вновь обозначенные базы побережья Кавказа, а часть к Керченскому заливу.

„Безымянный” и на этот раз оставался в составе первой колонны „учебной” эскадры и разрезая водную зыбь, следовал на свою новую базу возле города Керчь.

Возвращаясь к родным берегам, матросы чувствовали себя на много бодрее. Хорошо ведь на морских просторах, когда нет никаких препятствий или шторма, да еще находиться на таком первоклассном корабле, каким был эсминец „Безымянный”. Это, ведь, не пыльная, знойная суша, с ее нестерпимой жарой, от пекла которой некуда скрыться или с ненастными дождливыми днями, превращающими дороги в грязные лужи...

На море, которое бывает часто и грозное для матроса, но это своя родная сихия, которую он не променяет ни на какие блага степных равнин и тайги.

Здесь голубое небо, словно ласкаючи, бросает свою голубизну на темнеющие воды и на стальные борта корабля.

Здесь душа матроса как бы сливается с морской синевой и чудным морским покрывалом.

Черноморье изменчиво, как сердце женщины. Тихо и ясно на море. Сразу налетит незнамо откуда ветерок, взбудоражит воду, нагонит тучки и начнут вздыматься волны, словно стараясь увлечь судно в свое подводное царство.⁷)

Хорошо, если закапризничавшее море скоро и успокоится, а если спрячется в тумане непогоды на несколько дней. — матросу нутьга. Скучает тогда экипаж, ожидая склянку отбоя ко сну.