Море
Шрифт:
Сердце ее билось так громко, что она боялась сделать шаг. К счастью, на лестничной клетке царила кромешная тьма, сквозь цветные стекла с изображением девы Марии чуть пробивался слабый бледно-синий свет. Прижимаясь к стене, Агнеш бесшумно шмыгнула на второй этаж. Из плохо затемненного окна в квартире Варги едва струилась чуть видимая полоска света. Надо было смазать ключ маслом! Господи, как хорошо, что она главный бухгалтер и Миклош Кет передал ей ключ от конторы!
Замок громко щелкнул. Агнеш, застыв на месте, прислушалась, сосчитала до двадцати. Никто не показывался. Из квартиры Варги доносилась музыка. По радио передавали концерт по заявкам слушателей. Уборщица громко подпевала: «Все пройдет, все кончится, и снова…»
Ну, пора! Агнеш медленно открыла дверь и, немного подумав, заперла ее за собой. Спрятав в карман ключ, она стала неторопливо, осторожно пробираться через переднюю. Но как громко скрипит этот
Ящик ее письменного стола открыт. И тут ей невольно пришла мысль, от которой сжалось сердце: а вдруг уже нашли письма Тибора. Правда, она тщательно их спрятала… Дрожащей рукой Агнеш вытащила верхний ящик и пошарила в нем. Сердце забилось от радости.
Нет, ничего плохого не произошло. Учебник латинского языка на месте. И ленточка на нем не тронута. Дорогие, милые письма! Ее земное сокровище! Какой-то миг Агнеш думала не уничтожать их, а унести с собой. Но поняла, что этого делать нельзя. На каждой открытке значится полевая почта, подпись Тибора. Но как их уничтожить? Разве разорвать на мелкие клочки и выбросить в водосточную трубу?
— А как выбраться на улицу?
Идя сюда, она думала только об одном. Прошмыгнуть в контору до закрытия ворот, взять письма. А теперь?
До шести утра в городе комендантский час и до той поры ей не выбраться отсюда. Но а шесть часов уже совсем светло и тетушка Варга приходит убирать помещения.
И как заключительный аккорд к ее тревожным мыслям снизу донесся грохот — захлопнулись ворота. Вот и десять часов. Теперь она в плену.
Ничего больше не остается, как пробыть здесь до утра. В пять часов Варга, пожалуй, еще не придет убирать и, может быть, удастся выбраться на лестничную площадку и подождать, пока откроют ворота.
Теперь, когда есть возможность прижать к сердцу столь дорогие письма, ей уже не так страшно.
Агнеш осторожно пробралась в комнату Карлсдорфера, устроилась в массивном кожаном кресле и, прижав к груди письма Тибора, уснула.
Море
Агнеш уже давно не вспоминала свою бабушку.
И вот она снова видит на скамье возле кухонной двери сморщенную, седую старушку. Она живет в обветшалом старом домике на улице со странным названием Терексаласто. В крохотной кухоньке стоит маленькая плита, на которой впору только играть, а не готовить пищу. Вдоль стены жмутся друг к другу полка, столик и всегда убранная железная койка. В единственной комнате громоздятся круглый ореховый стол, просторная кровать с пуховиками, старомодный коричневый шкаф, а на стене висят ходики и икона. На окне тюлевая занавеска. Здесь неизменно царит приятная прохлада, пахнет ореховыми листьями и лавандой. В комнату никому не разрешается входить, пока домой не вернется Яни. Самый младший сын бабушки, Яни, с сорок первого года где-то гниет в окопах. Недавно приезжал его приятель с простреленными легкими; счастливый человек — получил отпуск. Он сказал, что сын ее жив, не погиб. Назвал даже место, где они стоят, — Воронеж.
«До чего странно, — подумала Агнеш, — что я снова вижу бабушку, ведь ее похоронили в прошлом году. Тогда был холодный, снежный декабрь, канун рождества… Или, может быть, она вернулась. Как она любила ее, свою внучку!»
Перед бабушкиной дверью разбита крохотная клумбочка, с которой бабушка каждый раз срывает для нее анютины глазки, гвоздику. Когда приходили внуки, на столе всегда красовался пирог с творогом. Но Карчи и Ферко убегали от бабушки — она вечно со слезами вспоминала старые времена… Только Агнеш бывало усаживалась у ног бабушки и терпеливо выслушивала бесконечные истории:
«…Однажды, когда мне было девять лет, домой принесли окровавленного отца. Он переплетал книги, разъезжал по всей стране, по целым неделям просиживал за работой в господских домах. Он был грамотен, знал и по-латыни и по-немецки и никогда не путал книги: вот какой умный был человек. Как-то раз пошел он к графу Мигази. Его высокопревосходительство стоял на веранде и дрессировал своих собак. Графские гончие славились на всю округу. Говорят, будто они и на парижской выставке брали призы. Париж этот — очень большой город, самый большой в мире. Суди сама, какие они были, эти собаки, коль их и туда возили! Граф, увидев переплетчика, ради забавы возьми и крикни собакам: «Взять его!» Те сорвались с места и, огромные, сильные — ведь у графа собаки едят мяса больше, чем у нас по воскресеньям вся деревня, — набросились на моего бедного отца. Отец кричит, стонет, а граф
знай себе хохочет. Только увидев, что псы изорвали на человеке сорочку и но его телу течет кровь, свистом отозвал собак. Два работника графа привезли отца домой и уложили в постель. Так он пролежал почти целый год. Граф присылал доктора, тот все твердил, будто отец только испугался и с божьей помощью встанет на ноги. Только какой же тут испуг, когда у него на ноге зияла рваная рана до самой кости.Но ты не думай, что граф и его семья были плохие люди. Когда мне исполнилось одиннадцать лет, меня взяли в особняк белошвейкой. Ой, до чего же там красиво, в этом особняке! Работали мы в такой башне. Поднимешь бывало глаза, и сразу перед тобой открывается весь парк. Под ним было пятьдесят хольдов. Подумай только, ведь этой земли хватило бы на десять семей, а там росли лишь деревья, кусты да цветы. Но какие деревья, что за цветы! Граф навез их из-за границы. В парке было шесть садовников. Они без конца поливали, обрезали эти деревья и ухаживали за ними. Был там куст магнолии, так цвел бледно-розовым цветом, совсем как заячья капуста. Попадались и тюльпаны, такие, что ни в сказке сказать, ни пером описать. А когда зацветали розы! Бывало пьянеешь от запаха. А если бы ты видела, какие платья мы шили для молоденьких графинь! Сотни и сотни кусков вишневого, голубого, розового, белоснежного, лимонного, оранжевого шелка, а сколько расходовали тафты, бархата, парчи, легких тканей. Главная закройщица с утра до вечера кромсала эти дорогие материалы, четыре портнихи, не разгибаясь, шили, а я только украшала бисером. На белое платье нашивала белый бисер, на голубое — голубой и до того порой уставала, что глаза отказывались служить, но я кончиками пальцев чувствовала, куда следовало нашивать. А надо было спешить — граф с семьей уезжал на море. Однажды, помню, я трое суток подряд нашивала бисер. Мы даже обедать не ходили в людскую, горничная сама приносила еду, И как ты думаешь, что нам подавали? Самое дорогое жаркое, и к нему не овощи, а разные там салаты, да такое пирожное, что и в кондитерской, пожалуй, не купишь… Так вот три дня я головы не поднимала, все нашивала бисер, и вдруг перед глазами завертелись черные круги, у меня так застучало в висках, что я с размаху грохнулась на пол. Уложили меня на диван. Прибежала сама графиня Аннабелла, принесла мне пирожное и сказала, что за мое усердие, за то, что я так красиво вышила бисером ее платья, она привезет мне подарок с моря. Прошло лето, я уже подумала, что барышня забыла о своем обещании. А как пришла осень, меня снова позвали в особняк. Опять надо было шить платья графским дочерям. Увидев меня, графиня Аннабелла сказала; «А я не забыла своего обещания» — и тут же пошла к себе в апартаменты и вернулась оттуда с этой вот картиной…»
Доходя до этого места, бабушка каждый раз вставала со скамейки, тяжелыми шагами двигалась на кухню и снимала со стены картину, висевшую над ее железной кроватью. Картина была без рамки и представляла собой простой кусок картона с наклеенной на него цветной литографией, изображавшей море.
Бледно-голубое, безоблачное небо, гладкая лазурная поверхность воды. Там, где море сливалось с небом, виднелся белоснежный корабль, а над безбрежной синевой таинственно выступала зеленая пальмовая ветвь.
«Море, — торжественно произносила бабушка. — Смотри, нет у него ни конца, ни края, оно простирается до самых звезд. Море могучее. Если когда-нибудь оно взбесится, то затопит землю. Море щедрое, возле него растут финиковые пальмы, по нему скользят белокрылые корабли. На палубе играет музыка, и в дивных платьях танцуют люди. Всё графы да графини… С моря доносятся чудные песни, вот послушай…»
И Агнеш, прижавшись к коленям бабушки, кто знает, в который раз, слушала одни и те же слова, один и тот же голос, слушала «Санта Лючию»… И в восемнадцать лет она смотрела на картину так же, как когда-то, когда ей было пять или шесть лет. Она снова представляла себе, как начинают покачиваться нарисованные волны, как они с пеной дробятся о берег, слышала, как шумит морская ширь. Ею овладевало неудержимое желание сорваться с места, убежать, забраться под пальмы, сесть на скалистом берегу и, упиваясь морем, смотреть и смотреть на него…
«Эх, до чего же хорошо море, а?» — шептала старуха и снова вешала картину на облупившуюся стену. Видение исчезало.
Бабушка умерла зимой сорок третьего года. За неделю до того, как почтальон принес письмо о «героической смерти» солдата Яноша Шомоди. Имущество растащила родня. Картину, очевидно, выбросили. Но вот Агнеш видит ее опять.
Она снова начинает шириться и расти.
Агнеш стоит на берегу моря. Пальмовая ветвь колышется под ветром; среди смарагдовых прибрежных лесов, лаская глаз, ютятся приветливые виллы с просторными террасами. На желтом бархатном пляже под полосатыми зонтами загорают веселые люди. Дети гурьбой мчатся в воду, бросая свои огромные, пестрые мячи до самого неба.