Мореход
Шрифт:
– Дикари не знают наших богов, они празднуют каких-то своих лесных духов.
Расположенный на высоком берегу посёлок увидели издали. Везде всё было тихо, безлюдно, лишь где-то далеко в тайге истошно лаяли два пса. Лагос решительно завернул голову каравана в сторону накатанного упряжками пологого подъёма.
Посёлок на снимке из космоса выглядел мелким, но по местным меркам считался довольно большим. Он состоял из беспорядочно разбросанных невысоких и длинных присыпанных снегом домишек, с торчащими глиняными дымарями, из которых курился дымок. Даже на первый взгляд
– Лагос, ты уверен, что они на нас сейчас все скопом не кинутся?
– Что ты?! Во-первых, основная масса охотников живёт на зимниках, а все остальные, видишь, попрятались! Это когда начнётся торг, так они все сбегутся вино пить и праздновать. Во-вторых, они не воины и даже не кочевники, а простые охотники, они ничем не лучше наших мужиков-землепашцев. Напасть из засады ещё могут, а умирать в открытом бою совсем не умеют.
Приказав своему старшему сыну Диносу развязать и скинуть с заводной лошади одного из раненных аборигенов прямо на снег, он указал рукой ему на посёлок:
– Иди! Скажи главе рода, пусть готовит выкуп! Много! А за то, что натравил собак, то ещё больше! Иначе всех будем вешать! Твоя моя понимай?!
Говорил Лагос не просто громко, а очень громко, почти кричал, наверное, думал, что чем громче изъясняется, тем абориген его лучше поймёт. Между тем, тот головой кивал усердно и часто-часто.
– Вот, а ты говоришь, скопом кинутся, - сказал он гораздо тише, после чего кивнул Диносу.
В данном случае его старший сын исполнил обязанность левой отцовой ноги и аборигену поддал пинка под зад. Тот вскочил и несильно хромая устремился вглубь посёлка. Мы же бдительности не теряли, укрылись за арбами, и оружие держали наготове.
Посланец вернулся через двадцать минут, и не один, а в сопровождении двух человек. Один из них, краснощёкий и толстый, был одет в оленью доху с соболиным капюшоном, а второй, похожий на чучело огородное, надел на лицо белую маску, а на себе таскал куски каких-то шкур, с ожерельями из разных железяк и костей.
– О! Их старейшина вместе с шаманом, - просветил Лагос.
– Внимание!
– воскликнул, наблюдая за процессией и проведя рукой по кобуре игольника, - Илана и Лагос идут со мной на переговоры, остальным находится в укрытии, арбалеты держать готовыми к бою.
Гиту с Карой мы с собой не звали, но они, как само собой разумеющееся, вышли следом и стали сразу же за нами, посматривая по сторонам. Тем временем, не доходя к нам метров четырёх, 'чучело' резко остановился, дёрнул за рукав краснощёкого главного и вполголоса о чём-то забормотал. Мы с Иланой переглянулись, как это ни странно, но тарабарщину поняли прекрасно, их язык был похож на хиндский.
– Го, - сказал 'чучело', - типеря моя знай, циго цитыре десятка охотника и цитыре десятка собацка, не смогли победить такой маленький куцка.
– Циго?
– Тот молодой баба есть оцинь больсой, оцинь сильный саман. Это он бросал много малинький зелезный стрелка.
– Ух, суцка какой, моих пять собацка
убил. И цё теперь?– Ницё, будем торговать. Посли, будес говорить.
Краснощёкий как-то боком подшагнул к Лагосу, словно подкрался, раз пять мелко-мелко поклонился и спросил:
– Ты купеса?
– Нет, - ответил Лагос и указал на меня, - Вот господин Рэд Дангор, он наш хозяин.
– Моя Го, старейсина род. Не гневись, купеса, моя не виноватая, - краснощёкий обратился ко мне с поклоном, коверкая парсийский язык, затем кивнул на один из привязанных к крупу лошади трупов, - Она виноватая.
– А он разве не из твоего рода?
– спросил у него.
– Моя, только она самая непослусная в род, и другой глупый охотник подбила.
– Вот видишь, я с открытой душой шёл к вам торговать, вёз ткани, вино, муку, доспехи, железные ножи, копья и мечи...
– Оёй, доспехи, и меци?!
– удивлённо переспросил Го.
– Да, и ещё серебряные монеты на ожерелья для ваших женщин, а твои родичи на нас так коварно напали и нанесли большой ущерб, - стал выговаривать ему, - Ранили двух моих воинов, пробили стрелой пятиамфорную бочку вина, и оно всё вытекло, напустили стаю злых собак и испугали волов и лошадей. Так что, старейшина, если не хочешь, чтобы я сердился, и мы в будущем дружили, то плати контрибуцию.
– Цё плати?
– Выкуп, говорю, плати за спокойную жизнь!
– Хоросо-хоросо, купеса Рэд! Моя даёт выкупа цитыре десятка пуцок белка!
– У какой ты хитрый, уважаемый Го, хочешь меня обмануть, так дело не пойдет, - сказал ему, помня наставления Лагоса. Дело в том, что назвать местного дельца хитрым обманщиком, это значит сильно ему польстить.
– Цё твоя, купеса Рэд, моя не обманывать, моя правильно говорить, - самодовольно ответил старейшина.
Вопросы местной ценовой политики мною были изучены ещё до похода, поэтому я прекрасно знал, о чём говорил. Своеобразными деньгами, эквивалентом стоимости других товаров здесь служили меха. Минимальным средством платежа, что-то типа нашей меди, были обычные беличьи шкурки. Их пучок (связка из десяти шкурок) был равноценен одному соболю, два соболя - одной чёрной лисе, три соболя - одной белой лисе, четыре соболя - одному бурому бобру, а три бурых бобра - одной голубой выдре. Что же касается моего товара то, например, меру (половину тана - около четырёхсот тридцати грамм) вина или муки продавали за одну белку, то есть, в десять раз дороже, чем в империи. Подобным был порядок ценообразования и на прочие привозные товары.
– Значит так, уважаемый Го, на четыре пучка белки я согласен, они пойдут в оплату за возврат девяти твоих убитых сородичей, а семь десятков пучков заплатишь за живых.
– Твоя цё, купеса, теперь моя обман будет?!
– Не перебивай! Мы все четыре десятка твоих охотников могли убить, как тех собак, которых вы на нас натравили, но пожалели! Иначе прикажу сейчас живых развесить на деревьях, а мёртвых вывезти в тайгу и отдать диким зверям.
– Низя зверям, - встрял лохматый шаман, - неуспокоенная дуса вернётся в хунзу и будет муцить сородицей.