Москаль

— Мне так объявлено. Я этого не хочу. Или, по крайней мере, чтобы все это протекало не так. Конечно, жить вместе мы не сможем. Не будем.

Алевтина отрешенно смотрела на поданный чай.

— Непонятно.

— Что тебе непонятно?

— Разводиться ты не хочешь и жить вместе не предполагаешь…

Светлана Владимировна поморщилась и тут же рассердилась, морщиться ей было неудобно — спасибо пластикхирургам.

— Что тут непонятного, Аля? Я не хочу с ним жить, но и не хочу, чтобы он меня бросал!

— Это как–то связано с деньгами?

— Нет, в любом случае я получу, что положено. Дело в психологии.

— Теперь понимаю.

— Тогда пей.

— А у тебя нет чего–нибудь покрепче?

— А–аля!

— Коньяку, например.

Хозяйка несколько секунд изучающе смотрела на подругу, потом открыла стенку шкафа:

— И тебе налью, и сама выпью. Только с одним условием. За здоровье Мити Мозгалева мы пить не будем.

— Не будем.

— А говорить, значит, будем все–таки о нем?

Алевтина осушила рюмку, зажмурилась, но больше ничем не показала, что ей плохо.

— Не только.

Светлана Владимировна тоже выпила. И вместе с глотком «мартеля» в ее сознание проникла и новая мысль.

— Не только? Аля, так, может, о нем и о тебе? Ты за этим пришла? Знаешь, что я тебе скажу? Забирай! Ничуть не обижусь. Вся обида перегорела, когда я узнала об этой официантке. Ядреная, тупая молодуха. Знаешь, как это бьет по нервам женщины в ботоксе? Меня будто в деревенском туалете утопили.

— А если я твоя подружка, то не так страшно?

— Не группируйся, я ведь не обидеть хочу. Сделаем друг другу доброе дело. Моя заноза уменьшится, и ты наконец заживешь с суженым. А что ножки кривоваты и пузцо пивное, так чего уж в нашем–то возрасте носом вертеть. А деньги у него я не все отберу. Да и нет у него по большому счету ничего. Пока ситуация с Аскольдом не прояснится, все в подвешенном состоянии.

— Это ты так за меня радуешься?

— Брось, давай еще выпьем.

— Давай, только теперь за другое.

— За какое?

— Знаешь, Света, а ты сейчас говоришь совсем как Митя.

— То есть?

— Он всегда, вспомни, к каждому слову цеплялся, все время пытался скаламбурить.

— Это заразно, признаю. Но ты давай тостуй, подруга.

Выпили все же без слов. Отдышавшись, Алевтина сказала:

— Пусти ты его к сыну!

— Кого? Э нет, подруга, и не тостуй за это, и не говори. Никогда!!

— Почему?

Светлана Владимировна, нахмурившись, вышла с кухни, тут же вернулась с уже зажженной сигаретой во рту. И такая же нахмуренная.

— Понимаешь, Миша мой сын.

— Этого никто не оспаривает.

Выдохнув клуб дыма, курильщица раздвинула его вертикальной ладонью, чтобы лучше видеть собеседницу.

— Тебе не мешает?

— Немного, но я потерплю.

— А я не потерплю, чтобы в мои отношения с сыном кто–либо вмешивался.

Алевтина помолчала:

— Это ты мне?

— Нет. Это я ему. Митеньке.

— Но он…

— Он сволочь!

— Да, но…

— Неудачник, трус, слабак и ничтожество!..

— Пусть так, Света, но он еще и отец…

Светлана Владимировна вдруг захохотала и выпустила изо рта столько дыма, как будто затягивалась сразу десятком сигарет.

— Какая ты дура, Аля!

— Я тоже неудачница, я трусливая, я дура… Но что Миша — сын Мити, ты отрицать не можешь!

— Могу!

Наступило туповатое молчание, в основном в исполнении Алевтины. Светлана надменно дышала на нее дымом.

— Ну, говори, Аля! Что ты хочешь этим сказать? «Света, какой ужас! Кто настоящий отец?» Теперь ведь начинается самое сладкое. Самая сочная часть будущей сплетни. И вот что отвечу: я не пошутила. Митя за всеми своими увлечениями, пьянством несусветным, порывами–полетами во сне и наяву не заметил даже, что мальчик–то не его. И это был не всплеск, не курортный роман, как ты, наверно, подумала. Не молодой практикант, и не моложавый начальник, и не научный руководитель. Это все можно было бы забыть. Чего в жизни не бывает. Изменила, отряхнулась и наплевала. Не–ет. Что молчишь?

— Я все поняла, — глухо сказала Алевтина, поднимаясь.

— Что ты поняла? Надеюсь, понятно, почему я не хочу, чтобы Митя встречался с Мишкой? Это не каприз. Не желаю травм — хотя бы сыну.

— А Миша знает?

— Ты что — дура?! Ты куда?

— Я все поняла.

— Ты что в пол смотришь? Да куда ты?

— Я пойду, пойду. Я никому ничего не скажу, можешь не волноваться.

— А я и не волнуюсь. Надоело волноваться. Если он еще раз сунется с вопросами, я сама ему все расскажу. Аля, стой, что ты поняла? Может, какую–нибудь ерунду взяла в голову? Расскажи, посмеемся!

Дверной замок защелкнулся с безапелляционным звуком.

2

Нина Ивановна Малютина пребывала в полнейшей растерянности. Как всегда, не зная, что ей делать, она мыла посуду. Уже дважды мытую. Ей лучше думалось, когда руки были заняты делом. В загородном бардаке «Стройинжиниринга» посуды припасено было много и, сколько ее ни били разгульные гости, оставалось всегда достаточно. Так что у сестры–хозяйки было сколько угодно времени для размышлений. Времени было достаточно, но не хватало еще чего–то, чтобы разобраться в происходящем.

А происходило вот что: вчера поздно ночью в «Сосновку» явился Дир Сергеевич. Он был уже пьян и потребовал, чтобы ему дали еще выпить. Конечно, дали. И сколько угодно. Как и следовало ожидать, это не пошло на пользу. Он и в самом начале визита говорил странно, а потом уж и совсем впал в полную бессвязность. Можно было, правда, догадаться, что ему плохо, чем–то он очень расстроен. Все знакомые его — видимые и невидимые — были названы предателями и ничтожествами. Особенно доставалось «жирной змее» и ее подруге «вобле», наиболее густой яд был излит в их адрес. Идентифицировать этих гражданок Нина Ивановна не смогла. За строем обличаемых «нелюдей» мелькал светлый образ сына Миши. Многажды было объявлено, что поездка к нему состоится! Кто бы и что бы ни мешали!

Нина Ивановна была осведомлена о том, что ребенок четы Мозгалевых учится за границей, но для нее было новостью, что между сыном и отцом пролегло не только расстояние, но и злое недоразумение. Если не сказать решительнее. У Нины Ивановны тоже был сын, и он тоже в настоящий момент был вне дома, так что она, как никто другой, понимала родительскую горечь разлуки. Впрочем, шеф был человеком экстравагантным, можно было себе представить, как от него натерпелись близкие, хотя бы в последнее время. Одна эта официантка чего стоила. Не только Светлане Владимировне, но даже и ей, простой горничной. Так что, понимая Дира Сергеевича, Нина Ивановна не переставала его осуждать. А пьяный бред его — в силу той же экстравагантности — не более чем бред, набор пьяных слов, никак не связанных с реальным положением трезвых дел.