Моя команда

Некоторые считают, что в любом деле и во всяком человеке найдутся стороны, достойные критики, но я могу сказать только одно: лояльность нашего отца-командира по отношению к своим игрокам — главная причина, почему они питают к нему огромное уважение как к человеку и абсолютно верят в него как в старшего тренера. Одной из основных причин, по которой я остановил свой выбор на «Юнайтед», было его отношение к юным и подающим надежды претендентам на попадание в команду: шеф вызывал в тебе такое чувство, будто ты приходишь в семью, а не просто в футбольный клуб. И во всех испытаниях, в горькую и сладкую пору, независимо от любых разногласий или конфронтации между нами мы на «Олд Траффорде» всегда ощущали локоть друг друга. И причина тому — наш отец-командир. Сознание того, что он действенно поддерживает меня, очень помогало мне прорваться и выжить в то лето 1998 года и в начале следующего сезона.

Пока я был в Америке с Викторией, у меня была возможность просматривать часть английской прессы и следить за тем, как она освещает события, имевшие место в Сент-Этьенне. Возможно, я поступил бы правильнее, послушавшись тех, кто советовал мне не делать этого. Даже на расстоянии тысяч миль некоторые из заголовков вроде «ДЕСЯТОК ГЕРОИЧЕСКИХ ЛЬВОВ, ОДИН ГЛУПЫЙ МАЛЬЧИШКА» больно ранили меня. Я и без того понимал, что натворил, но в то же время мне казалось, что реакция средств массовой информации была явно чрезмерной и перехлестывала все разумные пределы: в конце концов, ведь за всем этим стоял всего-навсего футбольный матч. Да, очень важный футбольный матч. Но разве это оправдывало то, каким образом трактовали меня газеты, как они относились ко мне? Я ожидал встретить нападки и отрицательную реакцию, но был потрясен и шокирован их интенсивностью. Я понимал разочарование Англии, выбывшей из борьбы за Кубок мира, но кое-какие из материалов — особенно наутро после игры с Аргентиной — напоминали бикфордов шнур, призванный поджечь и взорвать часть наших граждан. Для них ненависть казалась естественной и заразительной.

Как вы понимаете, я был далеко, по другую сторону Атлантики, но это не остановило отдельных лиц от оказания давления на совершенно непричастных людей. Из бесед с родителями по телефону я узнал, что к тому времени, когда они вернулись в Лондон из Сент-Этьенна, возле их дома разбили лагерь уже больше тридцати человек. Моих родителей задергали телефонными звонками, и каждый раз, когда они открывали парадную дверь, репортеры совали свои камеры прямо им в лицо. Пишущая братия даже поставила для себя на тротуаре стол и стулья, чтобы при случае выпить кофейку. Они торчали там все время, пока я был с Викторией в Штатах. Я-то сам уже начал привыкать к такого рода вниманию, когда оно проявлялось к моим отношениям с Викторией, но для родителей оно было чем-то абсолютно новым. Для них обоих это стало самым настоящим испытанием, и притом серьезным, но благодаря поддержке, которую они оказывали друг другу, у них хватило сил пережить его. Даже теперь они не рассказали мне и половины того, что кипело вокруг них в те первые несколько дней после матча с Аргентиной. Возможно, они не хотят, чтобы я это знал. Возможно и другое: они не хотят больше думать о том и снова вспоминать те ужасные для них события. И невзирая на все, чего мне удалось добиться с тех пор и через что довелось пройти, кое-какие обрывки сюжетов из масс-медиа тех времен все еще часто преследуют меня. Закрою глаза и вижу свое лицо в качестве мишени для игры в дартс или чучело, свисающее с фонарного столба, отвратительные, явно инсценированные интервью с болельщиками:

— Бекхэм — это позор для нашей страны. Он никогда не должен больше играть за сборную Англии.

Многое из того, что было тогда сказано и написано обо мне, появилось на первых полосах газет или в разделах новостей и исходило не от авторов, специализирующихся на футболе, хотя парочка из них тоже проявили изрядную мстительность. У меня все их тексты собраны и подшиты. Это вовсе не черный список или что-нибудь в таком роде, но уж коль ты собираешь разные материалы о себе, то должен собирать все. Дом моих родителей всегда был полон газетных вырезок, ожидавших, когда их вклеят в альбомы. Мы собирали их еще с тех времен, когда я был мальчиком. После 1998 года нашлось несколько человек, которые выступили публично и заявили, что они сожалеют о своем участии в разгоревшейся тогда свистопляске.

Редактор «Миррор» Пирс Морган, газета которого придумала ход с мишенью для игры в дартс, был достаточно честен, чтобы признать: «Да, мои люди зашли слишком далеко». Я помню другие публикации, которые сильно травмировали меня в тот период, и остается только надеяться, что журналисты, которые их написали, поступят так же, как Пирс. Теперь я иногда чувствую себя немного странно, выступая на пресс-конференциях в качестве капитана сборной Англии. У меня, думаю, сложились вполне приличные отношения с теми, кто освещает деятельность национальной сборной, и я горжусь возможностью выступать там и говорить с представителями прессы, радио и телевидения от имени своих товарищей по команде. Многие из этих журналистов крутились в том же бизнесе и пять лет назад, в то трудное для меня лето, и я уверен, что они не хуже меня помнят, какие баталии разыгрывались в то время между СМИ и мною. После возвращения в Англию я в течение года или около того полностью уклонялся от всяких разговоров с прессой, в том числе электронной. И это был не только способ отомстить кому-то за то, что говорилось и писалось обо мне. Я знал, что нахожусь под постоянным наблюдением, причем таким пристальным, как никогда прежде, и мне не хотелось очутиться в ситуации, где я мог бы ляпнуть нечто такое, о чем буду позже сожалеть.

Еще перед тем как выйти из самолета после пребывания в Штатах, я получил собственное представление о том, через какие испытания пришлось пройти моей семье за то время, пока я был за океаном. На обратном пути в Лондон главный стюард за час до приземления и «Хитроу» подошел ко мне:

— Когда мы разгрузимся, в воротах вас будет ожидать полиция.

Я подумал, что он шутит. «На кой там нужна полиция? Арестовывать меня, что ли? Защищать меня?» Согласитесь, в любом случае это зашло далековато, не так ли? И правда, в порту ждали полдюжины офицеров в форме, готовых встретить и проводить меня. Мы начали свой путь через здание вокзала небольшой группой: я в середине, они все вокруг меня. Единственное, о чем я сожалел, так это о невозможности громко расхохотаться. Что здесь происходит? Ответ я получил достаточно скоро. Когда мы вышли из зоны прибытия, нам навстречу хлынула толпа фотографов и журналистов, выкрикивающих просьбы позировать для снимков, сказать что-либо и вообще хоть как-нибудь отреагировать. Полицейские буквально протащили меня через зал и сунули на заднее сиденье поджидавшего автомобиля. Это было нечто ужасное, но оказалось только началом.

Несколько дней спустя я вернулся на «Олд Траффорд», чтобы приступить к предсезонным тренировкам. Теперь хоть, по крайней мере, я каждый день в течение нескольких часов мог сконцентрироваться только на футболе и выбросить из головы все остальное. В раздевалке меня ждала положенная скромная порция беззлобного подшучивания, но мои товарищи по команде знали, насколько серьезно я пытался преодолеть последствия случившегося, а в такой ситуации игроки всегда поддержат друг друга. К тому же я был счастлив снова быть с ними и играть в футбол. Смятение не мешало мне принимать бравый вид перед родителями, которые и так нахлебались достаточно, чтобы еще вдобавок видеть меня по-настоящему расстроенным всем происходящим. Полиция им посоветовала перебраться на время в Манчестер, потому что для меня было небезопасно находиться одному в доме, расположенном в Уорсли. Отец обычно отвозил меня на тренировки, которые проходили на «Клиффе», и после их завершения забирал обратно. Сам я не просил их об этом. Более того, я предложил им взять себе нечто вроде отпуска и уехать из Англии, чтобы хоть немного отключиться от всего происходящего. Но, как мне кажется, мои родители чувствовали себя уютнее, находясь там вместе со мной.

Думаю, что многим людям было бы трудно поверить, как выглядела моя жизнь в те первые месяцы после чемпионата мира. Даже моим друзьям оказалось достаточно трудно вообразить себе это, пока они не испытали всего на собственной шкуре или не получили информацию из первых рук. Спустя несколько дней после возвращения из Америки я встретился после тренировки с Дэйвом Гарднером, и мы решили пойти пообедать куда-нибудь в центре Манчестера. Мы пошли в одно известное нам обоим местечко, которое называлось «Ливинг рум», иначе говоря, «Гостиная». Обычно там был довольно дружелюбный климат, и мы ходили туда регулярно, поскольку тамошние завсегдатаи знали нас, но оставляли в покое, давая возможность спокойно поесть. Однако когда мы с Дэйвом, беспечно прогуливаясь, забрели туда в тот день, события развивались на манер классической сцены из вестерна, когда герой заходит во враждебно настроенный салун где-нибудь в Гнилом ущелье. Посетители разом развернулись в нашу сторону и все, как один, смотрели волком. Это не могло не огорчать. Мы забились в угол и сунули головы в меню.

— Я больше не приду сюда с тобой, мой друг, — прошептал Дэйв. — Тут можно потерять нечто большее, чем собственную жизнь.

В течение последующих нескольких месяцев мы постоянно шутили по поводу того, что из дому нам следует выходить лишь облачившись в пуленепробиваемые бронежилеты и защитные каски. Необходимо было отыскать какой-то способ смеяться над всем этим — просто для того, чтобы не позволить состоянию напряженности накрепко ухватить тебя за горло.

Что же касается чисто футбольного аспекта всей этой ситуации, наш отец-командир предпочитал не столько говорить, сколько действовать. Он не тратил времени впустую и посвятил лето подписанию контрактов с новыми игроками, в результате чего клуб пополнили Яап Стам, Дуайт Йорк и Йеспер Бломквист — все до одного футболисты известные и заслужившие себе имя на международном уровне. И наши новобранцы, как и мы, отлично знали, что нам требуется сделать: восполнить недоработки минувшего сезона и достичь тех вершин, которые не покорились нам годом раньше. Ведь тогда наши показатели не были достаточно высокими ни для нас самих, ни для клуба, ни для наших болельщиков. Мы понимали, что сезон 1998/99 годов просто обязан стать сезоном больших достижений. А для меня лично это было справедливо еще в большей степени; я вступал в него с таким чувством, что для меня теперь, после чемпионата мира, ситуация — по крайней мере, применительно к моей футбольной карьере в Англии — выглядит совершенно однозначно: пан или пропал.

В новом сезоне свою первую игру в премьер-лиге мы проводили дома против «Лестер Сити». Не думаю, что я когда-либо так же нервничал перед футбольным матчем, как в тот день. У меня всегда складывались хорошие отношения со зрителями, заполнявшими «Олд Траффорд», но как они встретят меня теперь? Не было у меня уверенности и по поводу своей ответной реакции. В последний раз мне довелось выступать в действительно важном и напряженном матче в памятной игре на поле Сент-Этьенна. И сейчас, этим осенним утром, где-то в моей голове шевелилось неприятное сомнение: а не случится ли со мною снова то, что произошло во встрече против Аргентины? Ведь я так и не понял до конца, почему отреагировал на провокационные действия Симеоне именно таким образом, и поэтому не знал теперь наверняка, смогу ли я сдержать себя и остановиться, если попаду в такую же ситуацию. На самом деле у меня в ту пору еще не было достаточно опыта, чтобы понять простую истину: я был пока относительно незрелым человеком, который на поле горел единственным желанием — побеждать. И сейчас я отчаянно рвался начать игру против «Лестер Сити», но одновременно страшно боялся предстоящих девяноста минут.

Как оказалось впоследствии, нам предстояло провести на поле больше, чем девяносто минут. Манчестерские болельщики приняли меня в тот день просто фантастически. Каждый раз, когда я шел к угловому флажку подавать корнер, тысячи человек поднимались со своих мест, чтобы приветствовать меня. Зрители хотели дать мне почувствовать, что они — на моей стороне. И это значило для меня невероятно много. Я испытывал удивительное ощущение. Когда за тебя 60 тысяч болельщиков «Юнайтед», ты готов покорить весь остальной мир. А игра тем временем шла — не без сложностей, но вполне благополучно для нас: к перерыву счет стал 2:0 в нашу пользу. Сначала Тэдди Шерингэм заколотил один гол, а затем, уже в добавленное время в конце тайма, мы получили право пробить штрафной удар в паре метров от границы штрафной площадки лестерцев. Я начал разбегаться, и в этот момент неумолчный гул толпы зрителей разом прекратился, как отрубленный, и на стадионе воцарилась тишина — невероятная и даже немного жутковатая. Уверен, что все, кто там был, запомнили это странное ощущение. Единственный голос, который я мог расслышать, звучал у меня в голове: «Ну, пожалуйста, влетай. Прошу тебя, прошу — влетай».