Мученик

– Вот, Элвин, – сказал Эрчел, пронзительно хихикнув. – Вот что ты натворил…

Из моего горла вырвался крик, и я, высоко подняв меч, бросился на него, чтобы зарубить. Но, как это часто бывает во снах, из моих действий ничего не вышло. Эрчел исчез, и клинок встретил воздух.

– Понимаешь, ты спас её.

Я крутанулся и увидел, что он, ухмыляясь, пригнулся за моей спиной. Его лицо исказилось в той же злобной радости, которую я видел, когда он принимался пытать живое существо.

– Ты спас Воскресшую мученицу, – протянул он, и в его голосе появились напевные интонации. – И наполнил мир трупами…

Я обеими руками поднял меч до груди, намереваясь проткнуть ухмыляющемуся негодяю один из его блестящих, немигающих глаз. И снова, он ускользнул в никуда, стоило мне ударить, и опять захихикал у меня за спиной.

– И чего, по-твоему, ты добился? – спросил он, пародируя искреннее любопытство. Он стоял в воде рядом со стервятником – тот клевал труп, на котором сидел. – Ты и правда воображал, что мир станет лучше, если ты её в нём оставишь?

– Заткнись! – прохрипел я, направляясь в его сторону.

– Неужели ты ничему не научился у восходящей Сильды? – поинтересовался Эрчел. Длинная шея подняла его голову на неестественную высоту, бровь осуждающе изогнулась. – Она устыдилась бы, глядя на тебя сейчас…

Я бросился на него, необузданно зарычав от ярости, замахнувшись мечом так, чтобы срубить голову с этой змеиной шеи. Вместо этого я свалился в болотную воду, и тяжёлые доспехи потянули меня ко дну. Вспыхнула паника, и я забился, отбросив меч и пытаясь цепляться за поверхность. Когда я снова вдохнул воздух, то увидел, что Эрчел парит надо мной, а стервятник сидит на его плече. Небо над ним потемнело от взлетевших птиц, сбившихся в густую, кружащуюся массу.

– Мои друзья не прикончат тебя немедленно, – мрачно пообещал мне Эрчел, а потом широко ухмыльнулся, – пока мне не посчастливится посмотреть, как они склюют тебе яйца начисто. Думаю, ты будешь кричать так же громко, как кричал я.

Большая птица на его плече каркнула, расправила крылья и прыгнула ко мне. Длинные лапы вытянулись и сжались на моей голове, снова погрузив меня в болото. Я тонул, а когти не разжимались, кромсая сталь доспехов, словно бумагу, клюв терзал кожу под ними, впивался в плоть, тянул, тянул…

– Элвин!

Я махнул рукой, чтобы схватить клюв, впившийся мне в предплечье, а вместо этого ладонь сомкнулась на мягком человеческом запястье. Резкий крик прервал сон, водоворот красной воды рассеялся, открыв хмурое лицо Эйн. Я на секунду уставился в её озадаченные глаза, ощутив ласку зимней прохлады, а чувства заполняли знакомые запахи и звуки лагеря на рассвете.

– Снова видел сны? – спросила Эйн, со значением глядя на мою руку, всё ещё сжимавшую её запястье.

– Прости, – промямлил я, разжимая хватку. Сдвинув кучу шкур и разных тряпок, составлявших мою постель, я уселся и провёл рукой по взъерошенным волосам. Голову переполняла пульсирующая боль, которая встречала меня постоянно с тех пор, как я полностью пришёл в себя двумя неделями ранее – такое наследие оставил мне сэр Алтус Левалль, убитый и неоплакиваемый рыцарь-командующий роты Короны. Есть многое в его характере, за что его можно было бы укорять, но вот силу его рук оспорить невозможно.

– А я уже не вижу снов, – сказала мне Эйн. – С тех пор, как меня благословила капитан.

– Это… хорошо, – ответил я, оглядываясь в поисках маленькой зелёной бутылочки, которая нынче редко оказывалась вдалеке от меня.

– Надо, чтобы она и тебя благословила, – продолжала Эйн. – Тогда и ты не будешь видеть сны. О чём ты видел сон?

«О человеке, которому ты недавно отрезала яйца». Я сдержал резкий ответ, прежде чем он успел слететь с моих губ. Как бы Эйн ни раздражала, она не заслуживала столь сурового напоминания о её прежней природе. Хотя я видел, что она сделала с лордом обмена Фаринсаля после похищения Эвадины, и после этого уже сомневался, точно ли она полностью исцелилась от прежних наклонностей. Поэтому я спросил:

– Ты слышала когда-нибудь о стервятниках?

– Нет. – Она моргнула пустыми глазами и пожала плечами. – А что это?

– Видимо, большие, уродливые птицы, которые пожирают трупы.

Я вздохнул от облегчения, увидев зелёную бутылочку в нише под свёрнутым одеялом, служившим мне подушкой. Просящий Делрик называл содержимое бутылочки «обманным эликсиром» из-за его способности скрывать боль безо всякого лечебного эффекта. Обманный или нет, я был бесконечно признателен за скорость, с которой горький, маслянистый настой убирал пульсацию в моей голове. Очнувшись от долгого сна, вызванного побоями, первым я увидел лицо Делрика, и в его выражении заметил тревожный оттенок удивления. Он некоторое время тщательно прощупывал мою голову своими ловкими пальцами, то и дело ворчал, когда они натыкались на разные рубцы и шишки, и одна вызвала его особенный интерес.

– Этот гад проломил мне череп? – поинтересовался я, когда его пальцы замерли.

– Да, – быстро и честно ответил он. – Но, похоже, заживает. – С этими словами он передал мне зелёную бутылочку с инструкциями, что нужно возвращаться к нему каждый день на осмотр головы. А ещё мне следовало немедленно его отыскать, если из носа или из ушей пойдёт кровь.

– Уроки, – сказала Эйн, передвигая ранец с плеча на колени. – У меня тут новые чернила и пергамент.

Я скривился и ещё раз отхлебнул из бутылочки, прежде чем вернуть пробку на место. Делрик предупреждал, что если не буду осторожен, то избыточное употребление сделает меня рабом этой штуки, хотя я и так каждый день сопротивлялся желанию выпить столько, сколько язык сможет вытерпеть.

– Откуда? – спросил я, возвращая бутылочку на место под подушкой.

– Те люди из Амбрисайда принесли сегодня утром новые запасы. И привели новую партию новобранцев. Я всех пересчитала. – Она сунула руку в ранец и вытащила обрывок пергамента, исписанный аккуратными пометками с числами. – Вместе одна тысяча, одна сотня и восемьдесят два.

«Ещё не армия», подумал я. «Но через месяц другой – вполне». Эта мысль подняла неудобные вопросы касательно неизбежной реакции герцога Эльбина и, ещё важнее, короля Томаса на перспективу того, что такого огромное количество ярых последователей Воскресшей мученицы соберётся в Шейвинских лесах. На самом деле я удивлялся каждый день, когда разведчики не докладывали о вторжении каких-нибудь солдат Короны или герцога.

– Уроки, – повторила Эйн, настойчиво тыкая мне в плечо. Последующие дни, проведённые в обучении её грамоте и умению считать, показали, что она, пожалуй, слишком усердный ученик. Многие керлы считали чтение и письмо чем-то вроде магического искусства, известного лишь священникам или хорошо образованным аристократам. Поначалу Эйн не слишком от них отличалась, рассматривая буквы, которые я заставлял её копировать, хмуро, озадаченно и с подозрительностью. Однако это быстро сменилось радостным пониманием, как только она уловила основную мысль, что эти абстрактные каракули представляют собой составные части звуков, которые можно слить в слова. Её рука оставалась неловкой, а буквы – неровными, но читала она уже удивительно бегло, не тянула гласные и не спотыкалась, как это было у меня на первых уроках.

– Мы ещё не закончили первое откровение мученика Стеваноса, – напомнила она, доставая свиток из ранца. Обучая её, я взял на вооружение подход восходящей Сильды – цитировал главное священное писание Ковенанта и заставлял Эйн записывать, исправляя в процессе правописание и грамматику. – Мы захватили только кусочек, где он сопротивлялся похотливым искушениям малицитской блудницы Денишы.

Эйн развернула свиток, сияя от предвкушения, и я задумался о том, насколько причудливый клубок противоречий она собой представляет. Во многих отношениях она оставалась бесхитростным ребёнком, невинным и доверчивым, словно младенец, вынужденный искать путь в водоворотах той неразберихи, которая и составляет этот мир. Но ещё она была и серийной убийцей, которая не чувствовала вины за свои преступления. Её приверженность Эвадине – Помазанному Капитану и Воскресшей мученице – была как всегда яростной, и она демонстрировала рвение к таким шокирующим элементам знаний Ковенанта, которые я находил тревожными, особенно после моего сна.