Мудрецы Талмуда

Положение, занимаемое рабаном Иохананом бен Заккаем — такое, каким он сам его представлял — служит ключом к пониманию характера и личности мудреца. Сохранился интересный диалог рабана Иоханана бен Заккая с женой. В нем он сравнивает себя с рабби Ханиной бен Доса, чудотворцем: Ханина подобен рабу перед лицом царя, я же — министру [9] . Рабан Иоханан бен Заккай сравнивает себя с министром, но не при дворе земного владыки, а у престола Царя царей, Пресвятого, благословен Он. На мудреца возложена миссия вершить делами Царя, исполнять Его поручения, причем не какие-нибудь второстепенные, а самые важные и значительные. Такой видел свою роль рабан Иоханан бен Заккай. И действительно, хотя, как и каждому пастырю Израиля, ему приходилось тратить время на мелочи и вникать во второстепенные детали, главным занятием министра оставались великие дела. Ему довелось принимать судьбоносные решения на высшем уровне национального руководства.

[9]

И еще история о рабби Ханине бен Доса, который пришел учить Тору у рабби Иоханана бен Заккая. Случилось, что захворал сын рабби Иоханана бен Заккая. Сказал рабби- Ханина, сын мой, попроси о милосердии к нему, чтобы остался в живых. Уронил Ханина голову на колени. Молил, прося милосердия, — и сын учителя выжил. Сказал рабби Иоханан бен Заккай. Если бы сам бен Заккай хоть целый день сидел понурив голову на колени, не вняли бы ему небеса. Спросила его жена. Неужели величие Ханины превосходит твое? Ответил ей Нет, но Ханина подобен рабу перед лицом царя, я же — министру. (Брахот, 34Б).

Верша великие дела, рабан Иоханан бен Заккай оставлял и другим возможность отличиться на общем поприще. Он обладал даром подмечать в каждом человеке его собственные, особенные достоинства и способности. Известна теплота, с которой мудрец относился к своим ученикам. Его любовь к ним была отмечена не только щедростью чувства, но и уважением — воздавая ученикам хвалу, учитель умел найти в каждом неповторимую грань величия, которой сам не обладал [10] . Способность оценить чужое величие видна в самоотверженной борьбе рабана Иоханана бен Заккая за жизнь рабби Цадока, которого он почитал святым. Несмотря на то, что в том поколении среди потомков Ѓилеля не было мудреца, равного ему в Торе, Иоханан бен Заккай приложил все усилия, чтобы титул наси сохранился в семье его учителя. Последнее обстоятельство характеризует его как человека, лишенного эгоистического честолюбия и не стремящегося к личной власти. Главное качество Иоханана бен Заккая — непререкаемая верность Царю, ощущение личной ответственности за все, что происходит в Его царстве. Мудрец видел свою роль в том, чтобы находиться в центре происходящего, направлять события и управлять ими. Он никогда не желал быть чем-то большим, нежели опекуном, помазывающим на царство других. Даже когда обстоятельства сложились так, что венец главы Санѓедрина украсил его собственное чело, рабан Иоханан бен Заккай считал себя лишь временным его носителем, не помышляя о том, чтобы завещать титул наси своим потомкам.

[10]

Шесть учеников было у рабана Иоханана бен Заккая… Он расточал им хвалы: рабби Элиэзер бен Гурканос — кладезь повапленный, из которого и капли не убудет; рабби Иеѓошуа — блаженна породившая его! Рабби Йоси — милостив и милосерден, рабби Шимон бен Натанель — грехобоязлив, а рабби Эльазар бен Арах — бьющий источник. (Авот, гл.2:8).

Уникальным оставалось положение Иоханана бен Заккая в годы восстания против римского владычества. Хотя мудрец противился продолжению войны, не имевшей, как он полагал, шансов на победу, он сохранял личные отношения с теми, кто стоял во главе восстания. И в дальнейшем это обстоятельство сыграло важную роль. Один из народных вождей, по прозванию Бен Батиах (кроме прозвища, о нем ничего не известно) [11] , приходился Иоханану бен Заккаю племянником. Он был сыном сестры мудреца. Воспользовавшись положением старшего родственника, дядя пытался увещевать Бен Батиаха, доказывая, что в сложившихся условиях продолжение сопротивление бессмысленно. Однако, подобно другим руководителям восстания, Бен Батиах не в силах был совладать с разбуженной им же самим стихией. Даже вняв доводам дяди, он все равно не мог открыто высказываться против продолжения борьбы. Единственное, в чем племянник смог оказать содействие — помочь дяде бежать из Иерусалима, чтобы, оказавшись вне стен осажденного города, Иоханан бен Заккай смог вступить в переговоры с врагами и попытался спасти то, что еще возможно было спасти [12] .

[11]

Эйха Раба, гл.1:31. В трактате Гитин, 56А, его называют Аба Сикра.

[12]

Аба Сикра, глава иерусалимских разбойников, был сыном сестры рабана Иоханана бен Заккая. Тот послал за ним, велев скрытно прийти, и когда тот пришел, спросил его: До каких пор будет продолжаться это смертоубийство? Народ умирает с голоду. Тот ответил: Что я могу сделать? Выступлю против — убьют меня. Сказал ему рабби: Помоги мне выбраться из города. Может быть, я еще спасу что-нибудь. (Гитин, 56А).

Бегство рабана Иоханана бен Заккая из осажденного города не было спонтанным. Рассказывают, что за сорок лет до падения Иерусалима разрушение Храма представлялось ему неизбежным [13] , скорее, бегство явилось частью хорошо обдуманного, всеобъемлющего плана действий, который созревал в мозгу Иоханана бен Заккая на протяжении четырех с лишним десятилетий. Линия поведения в отношении Того, чьим министром он себя чувствовал, была совершенно ясна: Его царствование не должно прекратиться. Отныне проблема состояла не в том, как защитить город или отстоять Храм. Под вопросом оказалось само существование еврейского народа, спасать надо было смысл и цель этого существования. И потому бегство из осажденной крепости и вступление в переговоры с римским полководцем Веспасианом явилось естественным актом, необходимым продолжением той линии, которой рабан Иоханан бен Заккай придерживался, вероятно, уже долгие годы. Исследователи расходятся во мнениях относительно того, когда начала действовать академия в Явне. Но в любом случае не вызывает сомнений, что еще за несколько лет до разрушения Храма Иоханан бен Заккай приступил к созданию в провинции очага Торы, способного, в случае необходимости, послужить убежищем и заменой разгромленного центра. По мысли мудреца, когда отчаянные надежды восставших и их вождей будут погребены под стенами разрушенного Иерусалима, в Явне сможет сформироваться новое неофициальное руководство — взамен уничтоженного врагами.

[13]

За сорок лет до разрушения Храма стал потухать неугасимый светильник, и врата Святилища открывались сами собою. (Иома, 39Б).

Встреча между Иохананом бен Заккаем и Веспасианом [14] знаменита не только тем, что в ходе ее раскрылся замысел мудреца, проложившего новый путь еврейской истории. Славу рабану Иоханану бен Заккаю принес, главным образом, дар политического предвидения, отличное понимание расстановки сил на политической арене. Титулуя полководца кесарем [15] , рабан Иоханан бен Заккай не мог не знать, что подобное обращение к любому лицу, кроме самого императора, считается у римлян призывом к бунту. Мудрец предположил, что Веспасиан не только является первым и самым вероятным кандидатом на престол, но что борьба за власть в Риме вот-вот начнется, и потому именно с этим человеком следует вести переговоры. Ближайшее будущее показало, что он был прав. Когда это выяснилось, Иоханан бен Заккай попытался использовать успех своего политического предвидения, с тем, чтобы смягчить удар или даже предотвратить кровопролитный финал неравной борьбы [16] . Однако беда заключалась в том, что не только в римском лагере, но и в осажденном городе никто не проявил заинтересованности в мирных переговорах. И трагическая развязка сделалась неизбежной.

[14]

Гитин, 56А и Эйха раба, гл.1:31.

[15]

Дойдя до лагеря Веспасиана открыли гроб. Встал рабби Иоханан из гроба и сказал: Мир тебе, кесарь! Мир тебе, кесарь! Веспасиан ответил: Ты вдвойне заслуживаешь смерти — во-первых, за то, что величаешь меня кесарем, если же ты впрямь таковым меня считаешь, то еще и за то, что не пришел ко мне раньше. Ответил рабби Иоханан: Если бы ты не был кесарем, не пал бы от руки твоей Иерусалим.

[16]

Предложил Веспасиан рабану Иоханану бен Заккаю: Проси у меня, чего не попросишь, и я исполню. Тот сказал: Сделай милость, покинь эту страну и возвратись домой. На это кесарь ответил ему: С тем ли римляне венчали меня на царство, чтобы пощадил я твою страну? Проси о чем другом, и я исполню. Тогда сказал ему: Отодвинься от западных врат, что на пути в Лод, и дай четыре часа пощады. Пусть все, кто успеет уйти, спасутся. (Эйха раба, гл. 1:31).

Смотри также Гитин, 56Б, о том, что рабан Иоханан бен Заккай не просил Иерусалим.

Вместе с тем, рабан Иоханан бен Заккай добился части того, о чем просил. Династия Ѓилеля осталась неприкосновенной, ее авторитет не пошатнулся. В потомках Ѓилеля Иоханан бен Заккай видел законных преемников царского рода Давида. Признание рабана Гамлиэля (которого впоследствии назовут Гамлиэлем из Явне) главой народа Израиля в этот трудный исторический момент заметно увеличило вес династии Ѓилеля. Если прежде полномочия наси были ограничены и он не мог избежать зависимости от тех или иных политических сил, то теперь власть главы Санѓедрина из дома Ѓилеля простиралась почти на все религиозные и политические стороны народного бытия.

После разрушения Храма деятельность Иоханана бен Заккая развивалась в двух направлениях. Во-первых, необходимо было позаботиться о создании новых национальных институций, чтобы разрушение Храма не обернулось крахом всего еврейского народа. С известными постановлениями рабана Иоханана бен Заккая [17] связаны давно назревшие изменения в ѓалахическом законодательстве. Они стали частью эпохального поворота, значение которого в наши дни невозможно в полной мере оценить. Центр тяжести в изучении и применении Ѓалахи переместился из Храма и храмового служения в другие сферы. Во-вторых, с именем рабана Иоханана бен Заккая связан принцип хранить память о Храме. Он был одним из инициаторов постановлений и обычаев, направленных на увековечение Храма в народной памяти. Таким образом, Иоханан бен Заккай, с одной стороны, стремился создать временную альтернативу разрушенному Храму, а с другой — заботился о том, чтобы утраченный центр — Иерусалим и Храм — сохранял свое исконное значение.

[17]

Рош ѓа-Шана, З1Б. Говорится о девяти постановлениях. Среди них — о трублении в шофар в новомесячье, выпавшее на субботу (Рош ѓа-Шана, гл.4) во всяком месте, где есть бет-дин; о благословении лулава в будни праздника Суккот в память о разрушении Храма (Сукка, гл.8:10); о том, что когены не вправе восходить на помост в сандалиях и т. п.

Эта двунаправленная деятельность привела не только к перемещению средоточия религиозной жизни с Храмового служения на изучение Торы, но и к тому, что взамен единого религиозного центра образовался ряд важных очагов. Таким образом, плодом длительных усилий стало создание универсальной системы, в которой сочетались Храм, Тора, Земля Израиля и диаспора.

Волнующее повествование о кончине рабана Иоханана бен Заккая и о его последней беседе с учениками [18] проливает немного света на то, каким видели мудреца его современники, и что думал о себе в свой последний час он сам. Перед смертью рабан Иоханан бен Заккай обратился к ученикам со словами: Очистите сосуды от скверны и готовьте трон Хизкии, царю Иудейскому! Визит иудейского царя Хизкии в такую минуту подводит итог миссии Иоханана бен Заккая. Мудрец и царь связаны глубоким внутренним сходством, хотя на первый взгляд в аналогичной ситуации царь повел себя совершенно иначе, более того — прямо противоположным образом. Осажденный в своей столице войском могущественной империи, Хизкия не сдается и отказывается от всех мирных предложений. И все же его приход к мудрецу в последний час символизирует их единство. Оба, каждый в своем поколении, посвятили жизнь сохранению преемственности, которой угрожала опасность — преемственности еврейского пребывания в мире. Царь делал это, отказываясь от компромиссов, сражаясь до последнего и уповая на чудо, которое одно могло предотвратить трагический конец — и действительно, чудо произошло. Мудрец оставил осажденный город, совершил поступок, выглядевший предательством, но его цель была той же самой: сохранить власть над Израилем — не династии, не знатной семьи царского рода, а владычество Пресвятого, благословен Он.

[18]

Когда рабан Иоханан бен Заккай занемог, ученики пришли проведать его. Увидев их, он залился слезами. Сказали ему ученики — Светоч Израиля, столп одесный, могучий молот, о чем же ты плачешь? Ответил им Если бы к царю из плоти и крови вели меня, который сегодня здесь, а завтра в могиле, и гнев его не вечен… и подарками можно умилостивить его — и тогда б я плакал. Тем более теперь, когда влекут меня к Царю царей… И словами мне не умилостивить его, и подарками не задобрить. Но мало того два пути лежат передо мной. Один — в Ган Эден, другой — в Гегином. А я не знаю, по какому поведут меня! Так как же не плакать?! (Брахот, 20Б).

Рабби Иеѓошуа бен Ханания

Мишна называет рабби Иеѓошуа бен Хананию просто рабби Иеѓошуа, без упоминания имени отца. Рабби Иеѓошуа был выдающимся учеником рабана Иоханана бен Заккая и наиболее заметным из его последователей. Он выступал от имени дома Ѓилеля в спорах с учениками Шамая и был во всех отношениях одним из самых ярких представителей своей школы.

Благодаря более подробному освещению в Талмуде периода разрушения Храма и последующей эпохи, а также благодаря выдающейся личности рабби Иеѓошуа, нам известно о нем больше, чем о его предшественниках. Очевидно, достоинства рабби Иеѓошуа обеспечили ему почетное положение еще до разрушения Храма. Уже тогда он выделяется на фоне учеников Иоханана бен Заккая. Вместе с Элиэзером бен Гурканосом, рабби Иеѓошуа, по сути, возглавлял учеников рабби. Правда, рабби Иоханан по личным причинам предпочитал ему Элиэзера [1] , однако в конечном итоге именно рабби Иеѓошуа продолжил его дело — и как ученый, сохранявший метод Ѓилеля в изначальной чистоте, и как мудрец, ощущавший личную ответственность за судьбы Израиля.

[1]

Авот, гл.2:8.

Рабби Иеѓошуа бен Ханания был левитом. Рассказывают, что ему еще довелось послужить храмовым певцом [2] . Однако не вызывает сомнений, что и до разрушения Храма рабби Иеѓошуа не мог зарабатывать на жизнь своим искусством. Долгие годы он зарабатывал хлеб насущный тяжелым ремеслом кузнеца или углежога [3] . Скорее всего, до конца своей жизни рабби Иеѓошуа оставался бедняком.

После смерти рабана Иоханана бен Заккая во главе его школы встали трое мудрецов: наси Санѓедрина, рабан Гамлиэль из Явне — человек энергичного, решительного нрава, пытавшийся воссоздать еврейскую автономию; его свояк, рабби Элиэзер бен Гурканос [4] , и рабби Иеѓошуа бен Ханания. Фактически, рабби Иеѓошуа исполнял обязанности главы Судебной Коллегии (ав бет дин), заместителя наси [5] , хотя так никогда и не удостоился никакого официального титула. Рабби Иеѓошуа и рабби Элиэзер были близкими друзьями с ранней юности. Однако в ѓалахических дискуссиях их мнения полярно расходились. В Мишне несть числа спорам и разногласиям этих мудрецов — они расходились буквально по всем вопросам ѓалахического законодательства. Принято считать, что рабби Элиэзер был более консервативен, во многом разделяя позицию Шамая [6] . В то же время рабби Иеѓошуа представлял школу Ѓилеля в ее первозданности. И потому, за исключением считанных случаев, Ѓалаха принималась в согласии с мнением рабби Иеѓошуа, а не рабби Элиэзера.

[2]

История о рабби Иеѓошуа бен Ханании, пришедшем помочь заделывать дверные щели к рабби Иоханану бен Гудгоде. Тот сказал ему: Сын мой, ступай назад. Ты ведь певец, а не привратник. (Арахин, 11Б).

[3]

Сказал ему (рабан Гамлиэль): По стенам дома твоего заметно, что ты углежог. (Брахот, 28А). Раши приводит к этому месту комментарий: Углежог — тот, кто пережигает уголь, а некоторые говорят — кузнец.

[4]

Рабби Элиэзер был женат на сестре рабана Гамлиэля, которую Талмуд называет Има Шалом, матерью мира.

[5]

Бава Кама, 74Б.

[6]

Иерусалимский Талмуд, Швиит, гл. 7:8.

По характеру оба мудреца также являли полную противоположность. Рабби Элиэзер, как и его друг, был левитом, однако происходил из весьма зажиточной семьи, тогда как рабби Иеѓошуа всю жизнь прозябал в нищете. Рабби Элиэзер отличался высоким ростом и красотой, в то время как рабби Иеѓошуа обладал весьма непрезентабельной наружностью [7] . Рабби Элиэзер проявлял склонность к аскетизму, был идеалистом, тяготеющим к строгости и даже суровости в истолковании закона. Его друг, рабби Иеѓошуа, напротив, был законченным прагматиком, как в своем отношении к Ѓалахе, так и в отношении к жизни.

[7]

Как сказала о нем дочь кесаря: Сколь прекрасная мудрость в столь уродливом сосуде! (Таанит, 7А).