Мудрецы Талмуда
Шрифт:
Как и при жизни, после своей смерти Элиша тоже повис в пустоте между двух миров. Невозможно оказалось осудить его на адские мучения, ибо заслуги выдающегося мудреца и законоучителя были чрезвычайно велики. Но удостоить вероотступника и злодея райского блаженства также было немыслимо. Талмуд рассказывает, как ученик Элиши, рабби Меир, молит о том, чтобы согрешившего мудреца осудили на все муки ада, лишь бы в конце он удостоился исправления и был спасен: Когда умру я и дымом поднимусь над могилой его? (в знак того, что суд над Элишей свершился). И действительно, после кончины рабби Меира от могилы Ахера повалил дым [14] . Однако то был еще не конец. Дым от могилы не переставал идти, показывая, что адские муки продолжают терзать отступника. Казалось, ему никогда не будет прощения. Сменилось несколько поколений мудрецов, а над могилой все еще клубился дым.
[14]
Хагига, 15Б.
Наконец, не выдержал рабби Иоханан: Что за геройство — жечь своего учителя! — сказал он. — Один из нас согрешил, а мы не в силах спасти его? Сказал рабби Иоханан: Когда умру я и угашу пламя его? (В знак того, что Элиша избавлен от мук и пребывает в раю). И действительно, с кончиной рабби Иоханана дым над могилой Элиши рассеялся.
Еще более поэтичную историю о посмертных скитаниях Элиши рассказывает Иерусалимский Талмуд. Рабби Меиру сообщили,
[15]
Мегилат Рут, гл.3:13.
[16]
Иерусалимский Талмуд, трактат Хагига, гл.2:2.
Вот высказывание Элишы бен Абуи, приведенное в Пиркей Авот: На что похож тот, кто обучает ребенка Торе? На чернила, покрывающие письменами чистый лист. А на что похож обучающий старца? На чернила, покрывающие лист со стертыми письменами. Это высказывание весьма характерно для Элиши, человека, для которого независимость мышления, новизна и оригинальность служили основой восприятия мира. То, что он изучал, было подобно свежим чернилам на чистом листе. И потому неудивительно, что посвященная ему глава в Авот де-рабби Натан по сути, лишь истолковывает идею Элиши о том, насколько важен для усвоения Торы свежий, не притупившийся взгляд. Метафора, использованная им, отчасти объясняет судьбу Элиши — как его тягу к оригинальности и новизне в первые годы учения, так и неспособность в зрелые годы стереть неудачный текст и переписать его заново… Повторение однажды пройденного казалось Элише невозможным, ибо в нем отсутствовали желанная свежесть, новизна восприятия. Элита обладал способностью творить — но не умел исправлять поломанного. Так не сумел он исправить и свою судьбу.
Элиша не в силах был раскаяться, ибо был неспособен писать на стертом листе. Однако он знал, что это возможно, и хотя не говорит об этом прямо, просит рабби Меира истолковать слова Писания: Не равноценны ему ни золото, ни стекло [17] . Рабби Меир отвечает: Это слова Торы. Приобретаются они дорого, как золото, а утратить их легко, будто хрупкое стекло. И тогда, со своей характерной интонацией, Элиша говорит ему: Учитель твой Акива не так говорил! У золота и стекла есть общее свойство — когда они ломаются, их можно переплавить и заново отлить из них украшения, не хуже старых [18] .
[17]
Иов, 28:17.
[18]
Хагига, 15А.
Рабби Иеѓуда ѓа-Наси
О рабби Иеѓуде ѓа-Наси говорили, что со смерти Моше-рабейну до рождения Рабби (так почтительно называли Иеѓуду ѓа-Наси) не собиралось столько Торы в одном месте [1] . Иными словами, не было другого человека, который крепко держал бы в руках бразды политического правления и одновременно являлся духовным лидером своей эпохи, знатоком Торы и величайшим мудрецом поколения. Как правило, духовное и политическое руководство принадлежало разным людям. Их интересы зачастую не совпадали, а иногда оказывались прямо противоположными. В тех считанных случаях, когда светская власть и авторитет Торы объединялись в одном лице, важность и значение этого лица возрастали настолько, что затмевали остальных современников.
[1]
Гитин, 59А.
Рабби Иеѓуда ѓа-Наси принадлежит к поколению, становление которого пришлось на период, последовавший за восстанием Бар Кохбы. Еще совсем свежа была память о жестоких преследованиях и массовых казнях. Иудея, служившая театром военных действий, обезлюдела и лежала в руинах. Война и суровые карательные меры римлян (Талмуд именует их губительными указами) совершенно опустошили страну. Прошло много лет, прежде чем удалось воссоздать общину и возродить еврейскую культуру — в другом районе Эрец Исраэль, на севере. Лишь при жизни Рабби еврейское население Галилеи настолько оправилось от удара, что смогло выдвинуть новое поколение мудрецов.
Состояние общины улучшилось, а положение Рабби особенно укрепилось, помимо прочего, благодаря его хорошим отношениям с римскими властями. Талмуд сохранил множество преданий [2] , повествующих о необычной дружбе, связывавшей Рабби с римским императором, которого в талмудической литературе называют Антонином [3] . Император не только поддерживал с Рабби личные дружеские связи, но и высоко ценил его духовную роль в иудаизме. Что-то сближало философа на троне с еврейскими ценностями [4] . Благосклонность могущественного кесаря подарила измученному народу период относительной безмятежности. Вновь упрочился и престиж главы Санѓедрина, подорванный извне и изнутри событиями минувших лет. Авторитет наси поднялся на небывалую высоту. То обстоятельство, что рабби Иеѓуда ѓа-Наси был величайшим из мудрецов своего поколения, в сочетании с его особым политическим положением, придало главе Санѓедрина необычайный вес. Достичь подобного положения не удалось больше ни одному наси.
[2]
Санѓедрин, 91А-Б; Авода Зара, 10А-Б. Иерусалимский Талмуд, трактат Санѓедрин, гл.10 5 и т. д.
[3]
Идентификация его остается спорной. Одни считают, что речь идет о Марке Аврелии, другие видят в Антонине кого-то из его преемников.
[4]
Авода Зара, 10Б. В Иерусалимском Талмуде — трактат Мегила, гл.1:11. Существует даже легенда, что Антонин принял иудаизм и сам сделал себе обрезание.
Уникальность положения Рабби проистекала не только из счастливого сочетания исторических обстоятельств. В большой мере это было его личной заслугой. Как видно, Иеѓуду ѓа-Наси еще при жизни стали называть Рабейну ѓа-Кадош, Святой Учитель [5] . Ведь несмотря на свое богатство [6] и роскошь, предназначенную для чужих глаз, в частной жизни Рабби довольствовался немногим и был склонен к аскетизму. Посты и телесные недуги, на протяжение многих лет мучавшие Рабби [7] , являли разительный контраст пышности и изобилию, царившим при его дворе. Рассказывают, что в час кончины Рабби воздел пальцы обеих рук кверху и сказал: Владыка мира! Известно и открыто перед Тобой, что всеми десятью этими пальцами утруждался я в изучении Торы, и даже на мизинец не насладился благами житейскими [8] . Молва о смирении и суровом самоограничении Рабби разнеслась повсюду. Она еще больше увеличила обожание,
которое питали к нему современники. Не только младшие, но и сверстники, и даже те, кто был старше его, безоговорочно признали первенство Рабби, причем не только из почтения к его званию и исключительному положению, но и отдавая дань превосходству его личности. Всю меру обожания, испытываемого к Рабби, выразил один из его учеников, сказав: Если кто-либо из живущих подобен (Мессии), то это — наш Святой Учитель [9] . Не случайно рабби Иеѓуду ѓа-Наси называли просто Рабби, без прибавления имени. Ибо своим учителем его называл каждый, он был Рабби целого поколения.[5]
Шабат, 118Б; Санѓедрин, 98Б.
[6]
Скотный двор Рабби был богаче, чем у персидского царя Шапура. Столь многочислен был его скот, что одного навоза Достало бы, чтобы обогатиться. (Бава Мециа, гл.5 1). Смотри также Брахот, 43А и 27Б, Шабат, 52А, 121Б и 122А и др.
[7]
Сказал Рабби Возлюблены страдания. Он принял на себя тринадцать лет мучений, шесть от болезни почек и семь от скоробута, а некоторые говорят — от болезни почек семь, а от скоробута шесть. Бава Меция, гл.5:1.
[8]
Ктубот, 104А.
[9]
Санѓедрин, 98Б,
Исключительное положение Иеѓуды ѓа-Наси проистекало не только из его личных достоинств или успеха, которого он добился на своем посту. Главным делом его жизни, фундаментом, на котором зиждилось все остальное, было составление и редактирование Мишны. Именно этому великому предприятию Иеѓуда ѓа-Наси обязан своим выдающимся местом в еврейской истории. Оно принадлежит ему по праву.
Грандиозность проделанной работы отчетливо видна на фоне еврейской традиции, уходящей в глубокое прошлое — традиции, предшествовавшей Рабби. На протяжении многих поколений, сотни и тысячи лет Устная Тора передавалась от учителя к ученику. Она странствовала от Дома Учения к Дому Учения, и характер и методы изучения Устной Торы изменялся от поколения к поколению. Однако один незыблемый принцип сохранялся всюду и во все времена: передача традиции оставалась изустной. Правда, в прошлом, еще в эпоху существования Храма, различные люди делали памятные записи, содержавшие краткие упоминания о выдающихся событиях или важных решениях, которые авторы сочли достойными памяти потомков. Однако, как правило, Устную Тору не записывали, и свитки, содержащие ее текст, называли тайными, т. е. не предназначенными для широкого использования. По этим свиткам не преподавали и не учились, их специально не хранили — разве что сами обладатели свитков, которым их записи были дороги.
Более того: существовало ѓалахическое правило, гласившее, что, подобно тому, как нельзя декламировать на память тексты Письменной Торы, так запрещено записывать Тору Устную. Одним из аргументов против записи предания служило опасение утратить гибкость интерпретации, сохранявшуюся в изустной передаче. Письменный текст постепенно теряет эластичность, каменеет. На определенном этапе его существования пропадает возможность развивать и продолжать его. С этого момента интерпретация превращается в комментирование, т. е. в нечто дополнительное по отношению к тексту. Восприятие утрачивает свежесть, перестает обновляться. И потому вокруг Письменной Торы всегда существовала гибкая сфера ее практической интерпретации. Эту сферу порождала необходимость в уточнении значений слов, смысла понятий и концепций, но главное — потребность в определении того, каким именно образом следует исполнять содержащиеся в Торе заповеди. Хранительницей всех этих разъяснений была древняя Традиция, передаваемая из уст в уста на протяжении многих поколений — от Моше Рабейну, через цепочку его преемников и наследников, которые перечисляются в трактате Пиркей Авот [10] , до рабби Иеѓуды ѓа-Наси. На протяжении всех поколений Устную Тору ревностно хранили, не допуская ее превращения в письменный текст — дабы уберечь от затвердевания.
[10]
Пиркей Авот, гл.1.
Однако вопреки этому и многим другим соображениям, рабби Иеѓуда ѓа-Наси пришел к выводу, что пришла пора записать Устную Тору, установив твердые правила и надлежащим образом систематизировав ее. Очевидно, рабби Иеѓуда ощущал, что благоприятная возможность, предоставленная ему историей, едва ли скоро повторится. Казалось маловероятным, что надолго сохранится положение, при котором глава Санѓедрина, пользующийся всеобщим уважением, одновременно стоит у кормила политического и экономического правления, поддерживая общественную стабильность. И действительно, после рабби Иеѓуды таким безраздельным влиянием уже не обладал ни один наси. Рабби предвидел, что, каковы бы ни были причины, в дальнейшем положение будет ухудшаться. Он не мог не опасаться за судьбу Устной Торы в случае, если еврейский народ постигнут новые бедствия, вроде неудачного восстания Бар Кохбы, воспоминания о котором еще были свежи в памяти его поколения. Угроза повторения подобной катастрофы, очевидно, сыграла не последнюю роль в решении рабби Иеѓуды ѓа-Наси зафиксировать Устное Предание. Талмуд рассказывает, ценой каких невероятных усилий и героического самопожертвования удалось сберечь преемственность, когда в результате преследований в живых остался один-единственный мудрец, облеченный титулом рабби — последний, обладающий правом посвящения в этот сан. Лишь ценой собственной жизни ему удалось рукоположить нескольких учеников [11] . Этот случай, описанный в Талмуде, подчеркивал реальность угрозы, которой однажды чудом удалось избежать. Преемственность Устной Торы едва не была разорвана, ибо Традиция сохраняла силу лишь до тех пор, пока передавалась по цепочке мудрецов, после многолетней учебы рукоположенных своими предшественниками в законоучители. У рабби Иеѓуды ѓа-Наси были основания опасаться, что в будущем под угрозой окажется само проживание евреев в Эрец Исраэль. Диаспора же была чревата распылением Устной Торы между разбросанными домами учения, причем увеличивалась вероятность искажения ее не согласованными между собой подходами. А расхождения в трактовке Устной Торы могли привести к окончательному крушению Традиции… И потому, даже отдавая себе отчет в том, что его действия идут вразрез с природой и духом самой Устной Торы, рабби Иеѓуда ѓа-Наси решил отлить ее текучую стихию в единую неизменную форму письменного текста.
[11]
Как-то раз злодейское царство воздвигло гонения на Израиль и издало губительный указ: каждый рукополагающий да будет убит, и каждый рукоположенный да будет убит, а ближайший город будет разрушен и сами пределы его стерты с лица земли. Что же сделал Иеѓуда бен Бава? Пошел и встал меж двух больших гор, меж двух больших городов, меж двух пределов субботних — меж Ушей и Шфарамом. И рукоположил там пятерых мудрецов: рабби Меира, и рабби Иеѓуду, и рабби Шимона, и рабби Йоси, и рабби Элиэзера бен Шамуа. Рабби Овья добавляет: и рабби Нехемью. Когда враги заметили их, сказал рабби: Дети мои, спасайтесь! Спросили его: Рабби, а что будет с тобой? Сказал им: Я буду вам как камень неподъемный. И не двинулись враги, пока не вонзили в него трехсот железных копий, изрешетив его как сито. (Санѓедрин, 14А).