Мухи
Шрифт:
Онъ не договаривалъ слова, былъ очень взволнованъ и все время нервно смялся.
— Пойдемте, — спокойно сказала Маня и повела гостя въ домъ.
Жара давно спала. Подъ раскидистой ивой на двор усадьбы, за небольшимъ столомъ, покрытомъ цвтной скатертью, сидли Иванъ Петровичъ и Печниковъ. Свинцовое тяжелое небо было неподвижно, неподвижны были и деревья и воздухъ, и все кругомъ. Иванъ Петровичъ, вообще, пилъ рдко и мало, а со старымъ товарищемъ ему пришлось уже выпить нсколько стакановъ кахетинскаго, и это затуманило его. Онъ слушалъ, какъ говорилъ безъ умолку Печниковъ, и ему было пріятно слушать его ровный голосъ и сидть въ сроватой мгл, въ тиши и поко, а главное — не говорить и не думать о своемъ гор. Одно его
Воспоминанія о студенческихъ годахъ такъ всколыхнули Печникова, что онъ не могъ остановиться и говорилъ почти безъ передышки:
— Вдь мы, братъ, ни минуты не сомнвались, что рождены для счастья, для побды надъ всмъ міромъ, надъ самою жизнью… Помнишь? Какая-то, чортъ возьми, увренность была въ этомъ…
И онъ усмхнулся хвастливой усмшкой.
— Все ни по чемъ было! Какое презрніе къ разнымъ житейскимъ охамъ и ахамъ!
— Радость бытія! — подсказалъ Иванъ Петровичъ.
— Да, да, да… Именно, радость бытія!..
И Печниковъ громко расхохотался.
— Какъ ты это вспомнилъ? Именно, радость бытія… Я ужъ и позабылъ это выраженіе… Радость бытія!..
Онъ грустно усмхнулся. Иванъ Петровичъ молчалъ. Ему было страшно спугнуть свое пріятное полузабытье…
— А ты можешь себ возстановить то твое міровоззрніе, юношеское, со всми упованіями и увренностью, именно, увренностью въ побд?..
— Обо мн что говорить! — уклончиво отвтилъ Иванъ Петровичъ. И, чтобы перемнить разговоръ, прибавилъ:
— Ты упомянулъ о Кубеницкомъ… Что онъ изъ себя изображаетъ?
— Да… Я сказалъ, что вотъ и Кубеницкій такъ же, какъ ты, разыскалъ меня… Вдругъ явился, точно съ неба свалился… Да, что изображаетъ? Просто обыватель… Въ собственномъ соку варится всю жизнь… Отъ прежняго, пожалуй, одинъ только длинный носъ остался, да и тотъ наполовину въ толстыя щеки ушелъ… Жаловался на дороговизну жизни, на то, что жена плохая хозяйка и тратитъ слишкомъ много денегъ, говорилъ о какихъ-то своихъ предпріятіяхъ: дома на выстройку бралъ, лсъ куда-то поставлялъ, еще что-то придумалъ… И прогорлъ… Кончилъ тмъ, что у меня двсти рублей попросилъ… А мн откуда же ему взять? У меня, у самого не жизнь, а ежеминутная битва съ нуждой… Она, какъ гидра: отрубишь одну голову, является другая, заткнешь одну трещину — трещитъ съ другой стороны…
— Ну, съ матеріальными бдствіями нельзя считаться, — сказалъ Иванъ Петровичъ, весь еще наполненный своимъ горемъ.
— Какъ нельзя? Какъ нельзя? — закричалъ Печниковъ, становясь весь красный. — Когда у тебя съ восходомъ солнца одна мысль: какъ бы вывернуться? Какъ бы просуществовать? Когда ты ложишься въ постель съ думой: что еще заложить или перезаложить, чтобы не пошло все съ молотка? Какъ же не считаться? Я еще сегодня прочелъ слдующее мудрое изреченіе: „Кто стсненъ домашними обстоятельствами — тому трудно быть добродтельнымъ“… Врно! А знаешь, гд прочелъ? На отрывномъ листк календаря!! Ха-ха-ха! Я каждый день листокъ прочитываю. Это — я теб признаюсь — мое единственное чтеніе… Удивляешься? Да когда мн читать? Некогда, да и… нечего! Почта къ намъ не ходитъ, посылаемъ въ городъ разъ въ недлю, сразу семь номеровъ „Свта“ привезутъ, вс набросятся, особенно мальчики… Вс „происшествія“ такъ и проглотятъ: тамъ жена мужа отравила, тамъ мужъ жену финскимъ ножемъ… На цлую недлю и сыты… А „Свтъ“ къ батюшк отсылается… Я и не вижу его иногда!.. Не-до того!.
— Такъ занятъ? — съ удивленіемъ спросилъ Иванъ Петровичъ.
— А ты не вришь? Вдь мы съ Маней встаемъ съ солнышкомъ… Я иду работниковъ будить… Съ поля приду къ двнадцати, пообдаю и тутъ же засну… Съ двухъ опять въ поле,
или въ луга… Къ вечеру едва ноги волочу… Не до чтенія… Да я-то что? Вотъ Маню мн жаль смертельно… Какъ она любила читать, заниматься — она естественница у меня, — а теперь вся ушла въ борьбу изъ-за състныхъ припасовъ… Вдь на ней одной лежитъ все женское хозяйство, ты только подумай!Онъ сказалъ это съ такимъ выраженіемъ, что Иванъ Петровичъ спросилъ:
— А это сложно?
— Сложно или нтъ, а только она работаетъ часовъ пятнадцать въ сутки… Пятнадцатичасовой трудъ!!.
Онъ горько мотнулъ головой.
— И коровы, и телята, и птицы, и огородъ, и кухня — все на ней… Одна съ поденщицей убирается! Отъ зари до зари безъ отдыха работаетъ…
Печниковъ выпилъ стаканъ до дна, налилъ себ еще вина и продолжалъ, подсаживаясь ближе къ пріятелю:
— Вдь она молчитъ, все молчитъ, а я чувствую, какъ она страдаетъ… Ночи не спитъ… Я-то поработаю за день, только до постели и храплю… А она не спитъ, и я во сн чувствую, какъ она мучается…
— Чмъ? — осторожно спросилъ Иванъ Петровичъ.
— Очень мы запутались… Все кругомъ заложено, перезаложено… Вчная возня со сроками, съ процентами, съ просрочками… Постоянная опасность, что все пойдетъ съ аукціона! Ты вправ спросить: на что же вы надялись? Мы думали: вотъ урожай будетъ — поправимся… Плотину нужно передлать — закладываемъ… Съ рабочими разсчитаться — закладываемъ… А тутъ, одинъ годъ — все вымокло, другой — все высохло… Петля затягивается все туже и туже… А Маня таетъ на глазахъ…
— Да разв такъ много денегъ нужно на жизнь? — спросилъ Иванъ Петровичъ.
Онъ запнулся отъ того, что на языкъ просилось „на такую жизнь, какъ вы ведете“, но онъ побоялся обидть товарища.
— Конечно, немного… Да теперь мы ужъ только работаемъ на дтей, да на банки… Только изъ-за этого и бьемся… Въ начал нужно было занимать, чтобы устроить имнье… Вдь жен дали запущенное барское гнздо… Доходовъ никакихъ, одни расходы… Но она здсь родилась, здсь и выросла… Жизнь въ Москв — была для нея невыносимой… Она все говорила: только въ деревн видишь и ощущаешь Бога. Ну, я и бросилъ службу… Перехалъ сюда… И, дйствительно, позналъ Бога… Какъ, бывало, выйдешь съ солнышкомъ на работу: весь лугъ блеститъ, точно брилліантами усыпанный, воздухъ весь золотой, просторъ, радость! Чувствуешь, что въ насъ и вокругъ насъ совершается что-то таинственное и великое, ощущаешь присутствіе чего-то непостижимаго, вчнаго. Въ город я не понималъ этого… Я ходилъ на службу, возвращался домой, отдыхалъ, игралъ въ карты. И мн было хорошо. А Ман тсно было… Хотла непремнно перехать въ деревню… Вотъ мы и поселились здсь… И она работаетъ, не покладая рукъ, и не жалуется никогда, только я вижу, какъ она мучается… Замтилъ ты, какъ она испугалась, когда увидала тебя?
— Нтъ. А почему?
— А потому, что она все время, бдная, какъ на вулкан… Все ждетъ: придутъ и выселятъ насъ отсюда. Работали мы, работали, а въ одинъ прекрасный день — пошли вонъ! На куда? Куда я теперь гожусь? Пятнадцать лтъ живу дикаремъ, уже все забылъ, отъ всего отсталъ. „И деревьямъ для ихъ процвтанія необходимо, чтобы ихъ колыхалъ втеръ“. Да для Мани разстаться со Знаменкой было бы теперь уже немыслимо…
И, замтя, что она подходитъ къ нимъ, онъ бодро сказалъ:
— Иди же къ намъ, Манюша. Что, Мурка заснула?
Она, худенькая, блдная въ своемъ черномъ подрясник, какъ-то сливалась съ безцвтными красками вечера, наступившаго посл знойнаго дня.
Она подошла къ столу и сла. Вс ея движенія были спокойны и просты. Ни одного лишняго жеста, ни одной принужденной позы. И говорила она какъ-то устало-спокойно, и смотрла такъ, будто все это она видла тысячу разъ и ничто не волнуетъ ее.
— Мурка заснула? — опять спросилъ Печниковъ.
— Да… Сейчасъ только… Желудокъ у нея разстроился… Должно быть, отъ крыжовника… Я много ла сегодня…