Мухи

— У насъ просто, — со смхомъ сказалъ Печниковъ пріятелю. — Ты, братъ, не удивляйся.

— Чему же тутъ удивляться? — замтила Марья Дмитріевна. — У васъ есть дти?

— Да, — коротко отвтилъ Иванъ Петровичъ.

— Мать кормила сама?

— Нтъ, кормилица…

— Такъ наврно вы знаете, какое горе, когда кормилица настся чего-нибудь неподобающаго.

— Это уже такъ давно было, — уклончиво отвтилъ Иванъ. Петровичъ.

— А у васъ уже большія дти?

— Одной тринадцать, младшей десять.

— Он съ вами, въ Т.?

— Нтъ… Он въ Москв, въ институт.

— А мальчиковъ нтъ?

— Нтъ…

— Вотъ это счастье! — искренно воскликнула она. — Мальчикъ — страшная отвтственность… Главное, въ смысл аттестата. Все будущее въ этомъ…

— А разв дешево онъ достается? — подхватилъ мужъ. — Я не говорю ужъ, сколько бдные мальчики мучаются, но и намъ не сладко… Самъ можешь сосчитать, во что намъ ихъ аттестаты зрлости вскочатъ. По двсти рублей въ годъ за каждаго плачу нмцу-учителю, у котораго они живутъ. Да одть ихъ, да отвезти туда, да привезти. А болзни?.. Еще Мурку Богъ далъ. Второй годъ, а она не ходитъ. Все у матери на рукахъ… А Ман работать надо…

— Ну, Сеняша, — мягко остановила она его, — это все пустяки! Многіе ли и такъ живутъ, какъ мы? Вс люди маятся. Посмотри кругомъ… Если мы волочимся животомъ по земл, то что же они? Намъ лишь бы дтей на ноги поставить…

Иванъ Петровичъ медленно махалъ вткой, мухи летали кругомъ него безъ перерыва.

— Брось ты это занятіе, — обратился къ нему Печниковъ. — Только себя безпокоишь и мухъ со скатерти спугиваешь… Маня! Принесла бы ты намъ твоихъ липкихъ листковъ! Ты видалъ ихъ? Вотъ еще, братъ, свинство люди придумали…

Марья Дмитріевна пошла въ домъ, а онъ, близко нагнувшись къ Ивану Петровичу, сказалъ:

— Ты видишь? видишь? Вдь она шла за меня на счастье, я не на такую жизнь… Заботы, нужда, вчная боязнь за будущее дтей… Весь смыслъ ея существованія: поставить дтей на ноги. А для чего? Что бы они ставили своихъ дтей на ноги, и т. д. до безконечности. Непрерывныя дроби! Понимаешь? У меня здсь столяръ работалъ — чудакъ такой, я любилъ съ нимъ поболтать… Такъ онъ говорилъ: „живемъ для поколнія!“ Для поколнія!

И Печниковъ опять громко расхохотался.

— Для поколнія! И это жизнь! Моя теща говорила, бывало, ни къ селу, ни къ городу: c'est la vie, mon enfant! C'est la vie!

Онъ, видимо, захмллъ и опять сталъ хохотать.

— Поколнія! — мрачно проговорилъ Иванъ Петровичъ. — А когда твоя жена спросила меня про моихъ дтей — я такъ просто, такъ до ужаса просто, отвтилъ ей: у меня дв дочери, об въ институт… И она удовольствовалась этимъ отвтомъ…

— А что же? — недоумвая и силясь понять, спросилъ Печниковъ.

— А то, что мерзость это! Мерзость! Мать и отецъ своимъ страстямъ предаются: она — незаконной любви, онъ — ревности, а двченки брошены на чужія руки, въ чужія стны, къ чужимъ сердцамъ!.. Ты вотъ говоришь про себя, что одичалъ, людей не видишь, встаешь съ солнцемъ, работаешь, какъ негръ… Изъ-за чего? Ты поясняешь мн: дти! А у насъ?! Дв двочки, ангелы голубоглазые, одной тринадцать, другой десять лтъ… А мы отдаемъ ихъ чужимъ людямъ коверкать ихъ души, длать ихъ куклами какими-то…

— Бываетъ, бываетъ, — уклончиво замтилъ Печниковъ. — Не вс матери способны воспитывать дтей… Моя Маня тоже только баловать ихъ уметъ…

— Не въ томъ дло… Совсмъ не въ томъ…

И Иванъ Петровичъ рзкимъ движеніемъ приблизилъ свой стулъ къ Печникову и быстро заговорилъ:

— Влюбилась она! Да какъ влюбилась-то! Ей тридцать слишкомъ, а онъ мальчишка, только что университетъ кончилъ… Я уже съ годъ не жилъ, а мучился, подозрвалъ, искалъ доказательствъ. Шпіонилъ!.. И поймалъ вдь!.. Поймалъ! Зачмъ? Зачмъ?

Онъ замолчалъ. И все молчало кругомъ. Печниковъ сосредоточенно смотрлъ на сладкое пятно на скатерти, облпленное мухами, точно боялся взглянуть на собесдника.

— До тхъ поръ всетаки была семья, былъ уголъ на земл, свой уголъ… И вдругъ все разомъ провалилось… Она то — жена — еще цплялась… Лгала, всми силами хотла убдить меня, что я ошибся… Но я съ жестокимъ наслажденіемъ сталъ высыпать передъ ней все, что зналъ про нее, про ея свиданія съ нимъ, про то, что я видлъ и слышалъ самъ. Понимаешь ли, самъ!.. Этого понять нельзя, если не испыталъ! Это, братъ, совсмъ особая мука!.. Я и ее хотлъ пріобщить къ этой мук… Но она дала мн кончить и вдругъ сказала: „Ну, да! Я люблю его, а тебя терпть не могу! И если притворялась до сихъ поръ, то только для дтей. А тебя не жаль мн нисколько и съ радостью уйду я отъ тебя! Шпіонъ!“ Она такъ сказала это, что я же чувствовалъ себя уничтоженнымъ и пристыженнымъ. Она одлась и ушла, наврное, къ нему, пробыла у него весь день и когда вернулась вечеромъ — у нея было такое спокойное и ясное лицо, какого я давно уже не видлъ у ней. Должно быть, и ей въ послдній годъ не сладко было… А я! Если бы мн сказали: теб осталось жить десять лтъ — отдай пять, чтобы вернуть назадъ все, что ты сказалъ — я согласился бы… Три дня я молчалъ, молчала и она. Я думалъ, т. е. хотлъ думать, что она придетъ ко мн, раскается, и я прощу ее, и будемъ мы жить, хоть не по прежнему, — прежняго ужъ не вернуть… Вдь боле десяти лтъ я былъ счастливъ… т. е. думалъ, что счастливъ… Жизнь шла ровно, легко… Дв двочки, здоровыя, какъ мать, росли безъ болзней, весело… Мать ихъ обожала обихъ, играетъ, бывало, съ ними, точно и сама ребенокъ. Я приду со службы, усталый, раздраженный, дома свтло, уютно, вс веселыя — и мн весело. И вдругъ разомъ — тьма и холодъ. И изъ какого пустяка… Послушай, изъ какого пустяка-то… Разъ въ разговор она назвала меня Толя… Я засмялся! Она смутилась страшно и начала объяснять, что не понимаетъ, откуда у нея это имя, что она ни одного „Толи“ и не знаетъ… Разв Анатолій Павловичъ… Я смотрлъ на нее съ застывшимъ смхомъ въ горл, и вдругъ почему-то мн все ясно стало, понимаешь ли: ни одной минуты до этого мн и въ голову не приходило подозрвать ее, а тутъ вдругъ все ясно стало. Этотъ Анатолій Павловичъ былъ съ годъ тому назадъ назначенъ къ намъ въ судъ и явился ко мн по служб. Потомъ бывалъ изрдка, игралъ съ дтьми, обдалъ раза два. И вдругъ я уже зналъ, что онъ…

Иванъ Петровичъ нервно закашлялся и помолчалъ съ минуту.

— И вотъ, какъ четыре буквы Т-о-л-я могутъ перевернуть всю жизнь человка… Цлый годъ я жилъ одержимый одной мыслью: убдиться, что я правъ… Не глупо ли это? Я подслушивалъ, унижался, подкупалъ… Цлые часы выстаивалъ я на мороз, чтобы подстеречь ее… Вернусь домой, холодный, злой, до бшенства злой… Она, въ капот, бгаетъ съ дтьми по зал и прячется за диваны, подъ столы, и такъ весело смется, что мн кажется, не съума ли я сошелъ, подозрвая ее въ какихъ-то тайныхъ свиданіяхъ. Вс вечера я сидлъ дома, и она безъ меня не выходила… Иногда, видя ее такою спокойною, мн казалось, что я все выдумалъ… Вдь я ничего не видлъ, ничего не зналъ, ничего не слыхалъ… Я только чувствовалъ, что она меня обманываетъ, и долженъ былъ убдиться въ этомъ… И убдился… Для чего? Точно я счастья какого-то добивался!..

Голосъ у него задрожалъ и застрялъ въ горл…

Печниковъ налилъ вина себ и ему. Иванъ Петровичъ залпомъ выпилъ стаканъ.

— И вотъ теперь: двченки бдныя, безъ отца и безъ матери — я поставилъ условіемъ развода отдать ихъ въ институтъ — она скучаетъ безъ нихъ до безумія, исхудала, постарла на десять лтъ… Я!. Ты видишь на что я похожъ… Я взялъ это мсто въ Т., чтобы уйти отъ всего и ото всхъ, закопаться поглубже… И закопался…

Печниковъ, котораго вино веселило, хотлъ развеселить пріятеля и сказалъ:

— Шерше ля фаммъ!

Но видя, что его шутка неумстна, онъ сразу замолчалъ.

* * *

— Ну, Манюша, давай-ка сюда твою мухоловку, — стараясь казаться веселымъ, сказалъ Печниковъ, принимая отъ жены желтовато-срый листъ, вымазанный клейкимъ веществомъ, и раскладывая его на стол.

Она взглянула на мужа, потомъ на гостя, у котораго на щекахъ блестли мокрые, узкіе слды слезъ, и безшумно ушла въ комнаты.

Старые товарищи долго сидли молча. Печниковъ хмллъ все больше и больше и, низко склонившись надъ столомъ, смотрлъ на клейкій листъ.