Мухи

— Мухи то, мухи, — сказалъ онъ и ласково дотронулся до руки товарища. — Ты, тово… Подожли… Можетъ и устроится какъ нибудь…

И онъ подлилъ ему вина.

— Не надо! — мрачно сказалъ Иванъ Петровичъ. — Я и такъ разнервничался… Кажется, лишняго наговорилъ… Не надо этого… Такъ мы о чемъ раньше-то бесдовали… Да, мухи — говоришь?

Онъ старался казаться спокойнымъ, и Печниковъ, у котораго отъ вина было довольно пріятно на душ, обрадовался этой перемн въ товарищ и ухватился за первую попавшуюся тему, лишь бы уйти отъ прежняго, тяжелаго разговора.

— Да мухи!.. Вотъ: видалъ ты эту прелесть: Tanglefoot. Вяжи ногу!.. Прізжаю въ Т. въ аптекарскій магазинъ, объявленіе громадное: на красномъ фон блестящая гигантская муха и надпись: „Troubled? Use tanglefoot“! Изысканность какая! И какая мерзость! Смотри, смотри!

Летвшая близко къ листу муха только на мгновеніе коснулась его лапкой и сейчасъ же прилипла къ нему; она хотла улетть, уперлась передними лапками и клейкая бумага еще сильне захватила ее. Муха чудовищно вытянулась и громко-жалобно зажужжала.

— Слышишь: стонетъ, — прошепталъ Печниковъ, точно боялся спугнуть кого-то.

Въ это время къ ней подлетла вторая муха и, едва присвъ на листъ — уже вся была въ его власти. Она забилась крылышками, но черезъ нсколько секундъ одно изъ нихъ было приковано къ листу, и она легла на бокъ, съ вытянутыми лапками. Тогда первая муха уперлась въ нее своей плоской головкой, съ невроятными усиліями освободила свои переднія лапки и вскочила ими на умирающую подругу, силясь вытянуть и заднія лапки.

— Нтъ, братъ, шалишь! Ужъ не высвободишься! — приговаривалъ Печниковъ.

Муха опять жалобно застонала, приподнимаясь на переднихъ лапкахъ и вдругъ становясь непомрно длинною.

— Не любишь? — сказалъ Печниковъ.

— Брось! — съ омерзніемъ проговорилъ Иванъ Петровичъ. — Брось!..

— Да смотри, еще, еще прилпилась… Черезъ полчаса весь листъ черный будетъ!

И онъ захохоталъ.

— Знаешь, я иногда люблю посмотрть на эту борьбу… Поучительно!.. Смотри, какъ вязнутъ и гибнутъ… А мы-то?! Вдь вся разница въ томъ: кто въ чемъ и какъ увязнетъ: одинъ въ страсти, другой въ честолюбіи, третій въ погон за пропитаніемъ. И бьется, и мучается, а конецъ у всхъ одинъ — мушиный! Смотри: эти дв какъ беззаботно летаютъ! Смотри! Помнишь: мы съ тобой студентами? Крылья развязаны, казалось: лети, куда хочешь, хочешь — въ поднебесье, хочешь — къ цвтамъ… Смотри, смотри — прикоснулись къ листу: готово! Теперь он въ его власти: кричи, борись, неистовствуй — одинъ конецъ! „Не томись, дядя, опущайся на дно!“ — мудрый совтъ тонущему… Я, братъ, и не томлюсь уже… А ты все еще вытягиваешься на лапкахъ, вонъ какъ эта, видишь: уперлась головой въ клей… Ну, тутъ ей и погибнуть.

Иванъ Петровичъ перегнулся черезъ столъ и пристально разсматривалъ мухъ. Большая часть лежала уже на боку со странно поблвшими и вздутыми животами, другія еще боролись. И вдругъ ему, дйствительно, показалось, что та, которая уперлась головой въ клей и старалась вытащить лапки — онъ; другая — недалеко отъ него, черненькая, живая, была похожа на его жену, маленькую брюнетку съ громадными глазами. Она вся билась и трепетала, увязнувъ всми лапками въ блестящемъ сло, покрывающемъ листокъ. Иванъ Петровичъ не могъ оторвать глазъ отъ нея и ему показалось, что она съ ужасомъ взглянула на него и упала на бокъ. Надъ нею летали дв маленькія мушки, съ прозрачными свтлыми крылышками; он не знали, какъ помочь черненькой, и жалобно жужжали надъ ней. Иванъ Петровичъ нервно отогналъ ихъ и вскочилъ съ мста.

* * *

Кривой тарантасъ опять тихо ползъ по проселку. Свтало. Все было сро кругомъ: и земля, и небо, и воздухъ… Иванъ Петровичъ, мрно покачиваясь, дремалъ, прижавшись въ уголокъ тарантаса. Пьяный голосъ Печникова жужжалъ въ его ушахъ то громко, то жалобно визгливо. Въ голов шумло, на сердц было безпокойно, и Иванъ Петровичъ съ испугомъ открывалъ глаза и озирался кругомъ. Срый воздухъ окутывалъ все мягкой срой дымкой. Поля, луга, лса — все сливалось въ одной срой мгл. Она уходила высоко, высоко къ блой чуть замтной звздочк. Иванъ Петровичъ закинулъ голову и сталъ смотрть на нее. Онъ смотрлъ долго, долго, не отрывая глазъ, и вдругъ ему показалось, что она приблизилась къ нему, или онъ поднялся до нея. Все вокругъ было освщено серебряно-блымъ свтомъ, и самъ онъ точно качался на мягкомъ серебристомъ туман.

Онъ взглянулъ внизъ и у него духъ заняло: прямо подъ нимъ несся и кружился громадный шаръ неописуемой красоты: весь золотой, усыпанный изумрудами, сапфирами, жемчугомъ. Все на немъ сверкало, переливалось и радостно сіяло въ торжествующемъ солнечномъ блеск.

— Что это такое? Неужели земля? — вскрикнулъ Иванъ Петровичъ и сдлалъ страшное усиліе, чтобы увидть, разсмотрть.

Шаръ точно приближался къ нему и съ каждой секундой длался все больше и больше.

Ивану Петровичу казалось, что онъ видитъ уже не изумруды и сапфиры, а зеленые луга съ милліардами разноцвтныхъ точекъ, причудливые лса всхъ оттнковъ, лазоревыя волны морей и океановъ…

— Неужели эта красота — земля? — спросилъ онъ себя, благоговйно вглядываясь въ чудесный шаръ. И вдругъ ему показалось, что снжныя шапки фіолетовыхъ горъ, искристыя, какъ брилліанты, поднялись совсмъ до него и обдали его своимъ чистымъ, свжимъ запахомъ.

И онъ сразу увидлъ все: и синія волны съ сдыми гребешками, и горныя, прозрачныя рчки съ пнистыми уступами, и бурные водопады, и цвтущіе зеленые луга, и густые тнистые лса съ милліардами восковыхъ чашечекъ ландышей, и причудливые сады, усыпанные алыми и желтыми розами…

— Неужели это земля? — опять спросилъ онъ и вдругъ чуть не вскрикнулъ отъ радости. Передъ нимъ мелькнулъ желтый обрывъ надъ родной ркой, громадный дубъ, полуразрушенная скамейка… Тутъ онъ въ первый разъ поцловалъ ее, свою жену, шепча ей слова любви…

— Конечно, эта красота — земля! Конечно! — шепталъ онъ, боясь спугнуть прекрасное видніе и снова вглядываясь въ него.

Между сапфирами, изумрудами и жемчугами блестли какія-то срыя пятна, усыпанныя черными точками.

— Жз, жз, жз!.. — неслось оттуда.

Этихъ пятенъ становилось все больше и больше, и немолчный стонъ, несшійся съ нихъ, напомнилъ Ивану Петровичу мухъ.

— Да! Это мухи!

Ихъ было много: милліоны, десятки, сотни милліоновъ; одн лежали на боку, другія вытягивались на длинныхъ лапкахъ, стараясь оторваться отъ липкой бумаги, выбивались изъ силъ, падали и снова вставали. Третьи летали близко, близко надъ листами и неминуемо, рано или поздно, попадали на нихъ.

Шаръ кружился быстро, и мухи кружились вмст съ нимъ, не видя ничего, кром своего листа и своихъ сосдей.

Иванъ Петровичъ весь вытянулся, чтобы разсмотрть, увидать…

— Оля! — крикнулъ онъ, разглядвъ черненькую мушку съ большими глазами.

Но вмсто нея была уже другая, изнуренная, со слезами на глазахъ… Это Даша, та Даша, которая клялась ему когда-то, что ея ребенокъ — его ребенокъ! Онъ не поврилъ тогда…

— Даша! Прости меня! — прошепталъ онъ.

Она обернулась, и онъ увидалъ не ее, а лицо покойной матери, его любимой, его несчастной матери, измученной и болзнями, и тоской по бросившему ее мужу — его отцу… А вотъ, кажется, и онъ, отецъ, — даровитый, блестящій, счастливый когда-то, а теперь жалкій, разбитый параличемъ старикъ, одиноко доживающій свой вкъ у себя, въ деревн. Рядомъ съ нимъ — братъ Петръ, спившійся неудачникъ, учитель рисованія; мечталъ быть великимъ художникомъ! Тутъ же тетя Саша, сестра покойной матери, граціозное созданье всю жизнь отдавшее на борьбу съ пагубной страстью племянника Петра… Онъ оскорблялъ ее, унижалъ, а она такъ и прожила всю жизнь около него, безъ радости, безъ счастья… Кажется, это не она, а Маня, смирившаяся Маня, жена Печникова… Тутъ же и онъ — Сеняша… Какъ они толкутся „изъ-за състныхъ припасовъ“… Нтъ это не они, а такіе же точно, какъ они. И ихъ несмтное количество и вс они одинаковые, вс одинаково бьются на липкихъ листахъ. А тамъ-то, дальше, сколько знакомыхъ и незнакомыхъ юныхъ лицъ, надящихся, врящихъ, погибающихъ…