MultiMillionaires

Поэтому, предположила я, Абрамов и его команда строят детские сады и школы.

– Мы, – уточнил Александр Григорьевич, – методом замеров, обычно это опросы, проверяем наиболее чувствительные точки. В нашем случае такими точками являются: здравоохранение, дошкольные учреждения и жилье. Следующие уже по важности – развлекательные инфраструктуры. То есть мало платить зарплату, нужно еще создавать условия, при которых человек хотел бы ее заработать, чтобы потратить.

Мы организовали постоянно действующую конференцию между нами и административными органами городов. Мы все время в дискуссии, пытаемся найти, как правильно стимулировать развитие тех или иных социальных программ в каждом городе. Новокузнецк – наш город, Нижний Тагил – наш город и т д. Мне просто надоело спонсировать отдельно взятые программы. Я предложил, давайте соберем депутатов городской думы, наших сотрудников и организуем некий совет. Этот совет будет рассматривать проекты, которые в основном инициируются из мэрии, и дальше этот совет путем публичного обсуждения, с помощью некоего органа, который состоит из представителей женских комитетов, депутатов городской думы, будет рассматривать предложения. И там начались интересные вещи. Дело было в Нижнем Тагиле. Нам мэрия говорила, нам срочно нужны какие-то трубы, что-то отремонтировать… а народ по опросам говорил, у нас родильного дома нет хорошего, современного, нам в Екатеринбург ездить неудобно. Понимаете, да, такие вот вещи. Или, допустим, дошкольное воспитание детей. Очень болезненный фактор. К нам приходят женщины, с такими вот, – показал, – письмами по восемь тысяч подписей, что ни в коем случае нельзя, мол, избавляться от ведомственных детских садов. И мы их там сейчас продолжаем содержать. Казалось бы, если мы вам платим деньги, вы идите и платите деньги в это дошкольное учреждение, муниципальное или федеральное, и этими деньгами вы формируете тот самый спрос, который позволяет нормально содержать детей и платить достойную зарплату воспитателям. Здесь другая проблема возникает: менеджмент. И объективно надо признать, что качество управления имуществом, активами в секторе коммерческом радикально лучше, чем качество управления в муниципальной собственности. Но прежде всего в силу того, что мы, несоразмерно более высокими зарплатами, реально пылесосим весь рынок. И когда вы это признаете, а этого не признать нельзя, то возникает вопрос: да, я могу все детские сады передать на баланс муниципалитетам, но управленцы будут слабые. Соответственно, я буду платить за их ошибки и буду получать негативную реакцию от женщин. Женщины – страшные инструменты, за ними нужно внимательно следить… Ну вот это такой процесс… На самом деле есть еще одна вещь: недостатки социальной инфраструктуры стали проявляться на уровне не просто средних, высококвалифицированных, но рабочих, а уже на уровне высшего слоя управленцев, имеются в виду люди, которые зарабатывают несколько сот тысяч долларов в год. Они через три-четыре года, будучи молодыми людьми, получают мощное давление со стороны семьи, которые начинают им говорить, что нам тут нечего делать, поехали в Москву или в Санкт-Петербург. Сначала начинаются покупки квартир, потом переселение туда на наиболее некомфортный климатический период жен, и семья выдергивает этого человека. Вроде бы нас устраивает, вот ему там тридцать лет, пять лет отработал, дошел до уровня, когда начал зарабатывать деньги, и нажил себе проблему, почему? Потому что, принося деньги домой, он не может обеспечить своей жене нормальных возможностей их потратить. Если у женщины появились деньги, то нужны развлекательные инфраструктуры, салоны красоты, фитнес-центры. И отсутствие этого бьет по нам сильнее всего, потому что самые лучшие ребята… их труднее всего искать. Вот такого рода проблемы постоянно существуют.

Теперь понятно куда идут эти колоссальные благотворительные инвестиции в десятки миллионов долларов ежегодно. Интересно, знают ли об этом критиканы.

– Обычно в среднем каждый год мы тратим несколько десятков миллионов долларов на помощь в социальной сфере.

Я представила себе эту сумму в доступных моему пониманию предметах люкса и по-пролетарски воскликнула:

– Фантастически много!

– Не фантастически много, – возразил Абрамов, – поскольку у нас есть Нижний Тагил – это четыреста двадцать пять тысяч населения, в Новокузнецке – почти шестьсот тысяч, а дальше города поменьше, такие, как Качканар, – это восемьдесят тысяч, в Междуреченске – пятьдесят тысяч… На самом деле это приблизительно один миллион двести тысяч человек, поэтому это не так много. Сегодня основной дискомфорт, который мы испытываем, – это то, что существующая система межбюджетных отношений оставляет эти города без наших налогов. Мы же платим в основном федеральные налоги или так называемые областные. А сюда они уже не возвращаются, и мы уже начинаем говорить: так, ребята, давайте мы дадим 50% и вы 50%, в виде, так сказать, какой-то субвенции из консолидированного областного бюджета, давайте вы тоже вложитесь, и давайте там дороги отремонтируем?

В этом месте я вспомнила определение слова «олигарх» и увидела позитивные моменты сращивания власти и капиталов. Не удержалась от журналистских штампов и спросила, можно ли господина Абрамова считать «хозяином» целого ряда российских городов.

– Вы знаете, – категорически отмахнулся он, – мы целенаправленно отбивались, у нас нет ни одного нашего представителя, которого мы делегировали бы в мэры или в вице-мэры. Я считаю, что это вредит нам прежде всего потому, что у нас цели меняются. Например, у нас хорошо получается управлять горнолыжным комплексом, который мы построили в Таштаголе, но мы его продали, потому что мы свиней выращивать не должны, мы не должны развивать гостиничный бизнес, хотя, может, у нас и лучше получится. Прежде всего потому, что это приводит к эффекту мультиплицирования целей. Если вы хотите развивать горнолыжный бизнес, то это должно быть на уровне акционеров, как инвесторов, которые инвестируют в этот бизнес, создают его на ровном месте. А если сталелитейная компания становится источником инвестиции кадров, это бред.

Я вспомнила многих его коллег-олигархов, которые с этим не совсем согласны и, активно диверсифицируясь, развиваются вширь. Абрамов считает, что это неправильно, и я с ним с удовольствием согласилась. И не только потому, что он мне все больше и больше нравился.

Мне очень хотелось спросить его о коррупции. В советское время она носила понятный каждому из нас характер. А как она развивалась последние годы в России? Насколько это сейчас актуально?

– До начала 90-х годов сформировались такие обычаи делового оборота, которые не совпадали с перечисленными в десяти заповедях. Это был период страшно коррупционный, потом все стало затихать, и коррупции стало меньше.

Я поинтересовалась, приходилось ли лично ему брать или давать взятки.

– Начнем с того, что почти с самого начала, в силу разных причин, последние много лет, лет десять, у меня боятся их брать только потому, что люди не понимают всей обширности моих связей. Я просто угрозой являюсь.

Неужели кто-то думает, что если человек дает взятку за что-то, ему очень нужное, то он захочет об этом рассказать, скомпрометировав при этом себя.

– Любой чиновник об этом думает неизбежно, – снова возразил мне Абрамов, – поэтому это происходит и происходило. Например, обычная ситуация – это судейская система. Или я не знаю, как трактовать, взятки это или нет, допустим, участие во всякого рода предвыборных кампаниях? Иногда люди приходят и говорят, давайте построим, условно говоря, школу. Она вообще не нужна, но мы прекрасно понимаем, и другая сторона прекрасно понимает, что у нас через шесть месяцев выборы и надо школу построить так, чтобы за месяц до выборов перерезало ленточку определенное лицо, и мы финансируем это дело. Это взятка? У нас практически все сосредоточено в этой сфере, то есть мы в карман денег не даем. В силу того, что с нас интереснее, наверное, просить большие суммы. А большие суммы просить в карман страшно. Да, тот, кто будет строить эту школу, украдет процентов пятнадцать-двадцать, а мы об этом и не узнаем никогда. И это классифицировать как взятку? Наверное, нет.

В общении с очень богатыми людьми, которые выросли, так же как и все мы, в советских условиях, сначала в обычной советской школе, потом в бедном студенчестве, и имели точно такие же проблемы с одеждой и продовольствием, меня всегда интересует, что для них сегодня люкс. Это то, что они не могли позволить себе в детстве, или это уже частные самолеты, яхты и дворцы?

– Я трачу очень много денег на рыбалку. – Александр Григорьевич во всем оригинален. – То есть я позволяю себе рыбачить везде, в самых отдаленных местах, и рыбачу только на реках. Я не люблю морскую воду. Самолета своего у меня нет. Я постоянно арендую самолеты. Своего нет по одной простой причине: мне денег жалко. У нас 40%-ный ввозной налог. Российских машин нет, таких, которые бы меня устраивали по своим размерам. Совсем большие – они нецелесообразные.

Мой живой и бизнес-натренированный ум тут же предложил оформить самолет на какую-нибудь щвейцарскую компанию и пользоваться им, ввозя его временно.

– А вот если вы посчитаете экономически, то я делаю то же самое, только арендую у швейцарской компании. И вы увидите, что эта инвестиция, если вы это делаете для себя, ну в лучшем случае, дает вам 1 – 2% годовых. Экономически это совершенно бессмысленно, в силу того, что вы на нем очень мало зарабатываете. Поэтому для меня инвестировать свои собственные деньги в такого рода бизнес бессмысленно. Они у меня гораздо лучше работают здесь.

Вспомнила цены на топливо, на стоянки и техническое обслуживание и вынуждена была согласиться.

Дальше меня потянуло на философию. Я рассуждала о том, что завтра мог бы настать Судный день и нужно было бы подводить черту подо всем, что каждый из нас сделал в своей жизни. Я спросила Абрамова, что является его самой большой личной гордостью. И он снова меня удивил, потому что я ожидала дипломатичных общих фраз. – Для меня самое трудное, что мы делали, – это реструктуризация КМК. Был такой комбинат, он уже не существует. Он был создан в 32-м году, это было очень тяжелое предприятие. В конце девяностых, в силу абсолютно устаревших технологий и гипертрофированного коллектива, мы категорически не хотели этим заниматься, и нас Тулеев просто вынудил: «Вы хотите иметь нормальный комфортный климат предпринимательства в этой области, я вам помогаю, и вы должны за это взяться». А ситуация была очень тяжелая, боевой такой профсоюз, по-настоящему боевой, со всеми демонстрациями, с митингами, и нас туда за руку завели, когда мы практически были вне команды, которая существовала в правлении предприятия, находящегося в банкротстве. К сожалению, нас очень быстро сделали ответственными за все происходящее там, хотя мы не были ни акционерами, ни кредиторами того предприятия. Ну и дальше обычный процесс: скупка акций, скупка кредиторки, улаживания всевозможного рода, реструктуризации долгов, это была не самая сложная часть задачи, самая сложная была – убедить людей в том, что предприятие нужно разрубить на куски, а часть этих кусков похоронить со всеми вытекающими отсюда последствиями, потерей рабочих насиженных мест. Для этого нужно было построить некую модель, как это предприятие должно развиваться. Мы ее построили года за полтора, разобравшись и, естественно, приняв. К сожалению, модель показала, что предприятие должно уменьшиться раза в три с половиной. И этот процесс был, конечно, зубодробительно тяжелым, поскольку это были люди сплоченные, и они обладали определенной квалификацией, умели читать чертежи, в силу того, что это профессионально нужно, выполняли достаточно сложные технологические процедуры, то есть это такая, скажем, белая кость среди рабочих. Естественно, там были и разнорабочие, но основной костяк – это сталевары, люди квалифицированные, вот им пришлось объяснять, что с ними будет. Может быть, нам удалось этого добиться только лишь потому, что мы достучались до разума основных представителей профессий, но это было очень сложно.

Я понимала, что хоть мне и безумно интересно, но я не могу злоупотреблять гостеприимством очень занятого человека, в приемной которого уже, наверное, столпился народ поважнее писательниц и журналистов. Поэтому я поторопилась задать свой последний вопрос, который напрашивался сам собой при таком обилии картин. Я спросила, какую живопись и какого периода он предпочитает.

«Мне очень нравятся импрессионисты, – поделился Абрамов, – в основном русский импрессионизм. Самый яркий период в русском импрессионизме с 1910 по 1925—1930 годы. Но здесь, например, вот это Лентулов. Это там – Завьялова. Это – Удальцова, Шевченко. Это – Мошков. Это – Катя Медведева, наша современница. Мне нравится цвет. Я не очень люблю фотографическую живопись XIX века. Мне нравятся цвет и эмоции, которые передаются цветом. Я их классифицирую по признаку: нравится, не нравится.

Глава 6 Игорь Макаров «ИТЕРА»

Глава, опровергающая укоренившийся миф о невысоком интеллектуальном уровне профессиональных спортсменов; о том, чьи офисы находятся в 24 странах мира, о том, кто возглавляет объединение из 161 компании, 11 филиалов и 13 представительств; о том, кто шил джинсы и не учился в университетах, а также о том, у кого есть три самолета и чьей маме я завидую

Игорь Макаров – руководитель одной из самых крупных частных газовых компаний в мире. Бывший профессиональный спортсмен сегодня руководит компанией, входящей в число лидеров российской газовой промышленности, разрабатывающей газовые, нефтяные месторождения, строящей нефтепроводы, нефтяные и газоперерабатывающие заводы и элекростанции.

Компания работает в двадцати четырех странах мира. Примерно столько же его компания имеет офисных зданий. В одной только Москве – три здания, одно из которых занимает 34 000 кв. метров и имеет несчетное количество этажей. Это центральный московский офис. «Итера» объединяет 161 компанию, 11 филиалов и 13 представительств, осуществляющих многоплановую производственно-коммерческую деятельность в России, странах СНГ, Балтии, Западной Европы, Азии и в США. Основные направления деятельности – добыча газа, газового конденсата и нефти, обустройство и эксплуатация газовых и нефтяных месторождений, проведение геолого-разведочных работ и поиск углеводородов, поставка газа и нефти потребителям, переработка нефти и газа, производство электроэнергии. «Итера» – один из крупнейших производителей и поставщиков природного газа на территории бывшего СССР. Более 100 млрд куб. м – совокупный объем природного газа, добытого к настоящему времени на месторождениях, разрабатываемых при участии «Итеры». Суммарные запасы месторождений, принадлежащих «Итере», составляют около одного триллиона кубометров газа, свыше двух миллионов тонн газового конденсата и тридцати двух миллионов тонн нефти.