Мякин

Тот разогнул колени, вытянул ноги и ничего не ответил.

— Скажу доктору. Он знает, как тебя следует кормить. А что же вы не повлияли на него? — обратилась она к Мякину. — Такой худой и не ест!

Мякин как-то неуверенно ответил:

— Он не хочет. Как же я могу, насильно, что ли?

— Вы, я вижу, интеллигентный человек, можете его убедить, что не кушать — так и помереть можно.

— Не дождётесь, не помру, — не оборачиваясь, проворчал тощий.

— Вот видите, — уточнил Мякин. — Как же можно его убедить?

— Завтра будем кормить насильно. Голодающие нам здесь не нужны. — Сестра подвела итог этой дискуссии и направилась к выходу.

Мякин занервничал и произнёс:

— А я? Я совершенно не сплю! Можно мне-то что-нибудь дать на ночь?

Сестра остановилась у двери, посмотрела на растерянного Мякина и почти дружелюбно ответила:

— Я вам попозже что-нибудь принесу.

Она вытащила из кармана какую-то штучку и ткнула ею в планку на двери — дверь со щелчком открылась, и медсестра с тарелками и кружками вышла в коридор.

Мякин подошёл к окну. Очень быстро темнело, во дворе зажглись фонари. В их желтоватом свете чёрные от сырости ветви деревьев напоминали какую-то сюрреалистическую картину. На чёрном фоне подсвеченные ветки с блеском от капелек воды корявыми монстрами тянулись куда-то вверх и сливались с бездонной чернотой осеннего ночного неба.

Мякин глубоко вздохнул и вернулся к своей постели. Он прилёг, не раздеваясь, поверх байкового одеяла и закрыл глаза. В мякинской голове с трудом шевелились разные мысли, и каждый новый их поворот возвращал Мякина к бессоннице, из-за которой он и попал сюда. Когда он заболел так, что не мог появляться в конторе, сослуживцы забеспокоились, часто звонили, справлялись о мякинском здоровье. Сначала Мякин думал, что они искренне обеспокоились: как он там, что с ним? А потом, когда звонки стали совсем редкими, Мякин подумал: «Не обо мне они беспокоятся, а о себе. Пришлют нового начальника — опять им приспосабливаться».

Мякин почувствовал, что, кажется, он готов задремать, ему даже показалось, что снится ему сон, словно спит он с открытыми глазами, а прямо в лицо ему смотрит тощий и шепчет:

— Вы что, спите с открытыми глазами? Маскируетесь? Вы добились своего — предали меня.

— Никого я не предал! — возмутился Мякин. — Перестаньте фантазировать!

— Я-то перестану, а вот вы пропадёте здесь, — проворчал тощий. — Неопытный вы человек.

— Пусть неопытный, но не предатель, — недовольно ответил Мякин. — И прекратите меня учить, я такой же, как вы, пациент и имею право на покой. Больничный покой.

— Больничного покоя не бывает, — ответил тощий. — Это иллюзия — больничный покой. Вот и видно, что вы ничего не понимаете и себя не понимаете.

— Пусть будет так: не понимаю. Ну и что? Многие не понимают себя, даже не хотят понимать — и живут припеваючи.

Мякин встал с постели и прошёлся по палате.

— Вот вы, кажется, творческий человек, должны понимать жизнь, других людей. Вникать, так сказать, в тонкости их души. Должны чувствовать, что человеку не всегда приятно ваше общение. Ему хочется побыть в тишине, без слов разных, без болтовни. А вас так и несёт. Вас не остановить. Вы можете помолчать некоторое время?

Тощий сел на кровати и с минуту молчал. Мякину даже показалось, что до тощего наконец-то дошёл смысл его слов. Но не тут-то было: тощий снова заговорил:

— Молчать? Молчать я не могу, — буркнул он. — Только толку от этого мало. Вы всё равно будете спать.

— А вы не будете? — язвительно заметил Мякин.

— Не буду, — уверенно заявил тощий и добавил: — И вам не дам. Иначе всем будет плохо. Вы уже пытались войти в сговор с персоной. Я это заметил, но я вас спасу.

Мякин почувствовал, что внутри организм его закипает, ему надоела болтовня тощего. На лице Мякина помимо его воли проступила злая улыбочка.

— Он меня спасёт! Он меня спасёт! — засмеялся Мякин. — Ой, держите меня! Он меня спасёт!

Нервный смех Мякина ненадолго смутил тощего — он угрюмо, опустив голову, сидел на кровати и пытался что-то сказать, но у него ничего не получалось. Он часто дышал и даже закашлялся, да так, что кашель превратился в сплошной хрип. Тощему стало трудно дышать, и он, продолжая хрипеть, повалился на кровать. Мякин бросился к нему и, понимая, что ничем помочь тощему не может, кинулся к двери, изо всех сил стал колотить в неё, несколько раз ударил кулаком в пластину, куда только что сестра приложила свою открывалку. Через несколько секунд двери открылись и на пороге появилась уже знакомая Мякину медсестра.

— Вот… — Мякин, уступая ей дорогу, показал в сторону хрипящего тощего.

— Да, сейчас. — Сестра прикрыла за собой дверь и через некоторое время появилась снова со шприцем в руке. Она сделала тощему укол, и через минуту тот успокоился. Он тихо лежал с закрытыми глазами и бормотал что-то несвязное. — Сейчас немного поспит, — сказала сестра и спросила: — Бедолага вас беспокоит?

— Да, немножко, — ответил Мякин.

— Сейчас я вам принесу микстурки, и вы тоже отдохнёте, — сказала она и удалилась.

Мякин подошёл поближе к тощему. Тот тихо посапывал, лицо его разгладилось, и Мякину показалось, что тощий чуточку улыбается во сне.

«Интересно: что ему снится?» — подумал Мякин и прилёг на свою постель. Он пытался вспомнить свой последний сон и никак не мог это сделать; он даже не мог вспомнить хотя бы, что ему снилось. Он помнил санаторные сны, помнил Орбодина, но последний сон ему никак не давался.

В дверях вновь появилась медсестра, поставила на мякинскую тумбочку стопочку с коричневой жидкостью, пожелала ему спокойной ночи и вышла из палаты. Мякин понюхал содержимое стопочки, запах ему понравился, и он залпом выпил содержимое, затем погасил большой свет и тихо улёгся в постель. В клинике наступила тишина, которую в городских условиях отыскать весьма трудно. Мякин лежал не шевелясь и слушал тишину. Здесь, в клинике она была какая-то глухая и недружественная. Сосед перестал сопеть и тоже притих, как будто почувствовал, что Мякину нужен отдых. Редкие звуки всё же проникали в палату. Какая-то птица, жалобно пискнув, расположилась где-то за окном. В коридоре что-то стукнуло, словно некто уронил на кафельный пол то ли тапочку, то ли нетяжёлую сумку. Мякин закрыл глаза и вдруг вспомнил свой последний сон, сон который приснился ему ещё тогда, когда болезненное состояние не полностью охватило его. Это был сон о санатории.

Красивый сон: будто бы он с экстрасеншей плывёт на большой льдине, а вокруг до самого горизонта простирается тихая морская вода. Светит яркое солнце, и Мякину от этого хорошо. Рядом красивая женщина смотрит на него как на капитана дальнего плавания.

Тощий пошевелился, повернулся на другой бок и снова затих. Мякину очень хотелось заснуть, но появившийся шум в голове и беспокойные мысли не давали расслабиться. Мякин встал, подошёл к окну и долго смотрел на чёрные ветви деревьев. Он вспомнил последний звонок Герасима Ильича. Поздоровавшись, Герасим Ильич спросил:

— Ну как дела?

— Нормально, — ответил Мякин.

— Нормально, — повторил Герасим Ильич. — Нормально — это хорошо. А как у тебя с коллективом? — снова спросил Герасим Ильич.

Мякин почувствовал, что шеф что-то знает о непростых взаимоотношениях в конторе, и уклончиво ответил:

— Да так, вроде ничего.

— Добре, добре, — произнёс Герасим Ильич и ещё раз спросил: — Новации внедряешь?

— Внедряю, — сухо ответил Мякин.

— Ты вот что, Мякин. Надо бы поговорить как-нибудь без телефона. Я тебе перезвоню.