На Москву!

– - Как ты сюда попал?

Петрусь раньше у него не отпросился и потому слегка смешался.

– - Уж очень много Биркинские люди наболтали мне про этих медвежат, -- поспешил он оправдаться, -- а я не чаял, что ты так скоро возвратишься из дворца... Не погневись, княже! Сейчас лечу домой...

– - Ладно, -- сказал Курбский.
– - Раз ты уже здесь, так оставайся.

Притихшая было кругом толпа, видя такое благодушие молодого князя, пришла опять в движение и принялась кидать в яму кусочки хлеба. На дне ямы копошилось четверо медвежат. Стоя на задних лапах, с поднятой кверху мордой, каждый из них норовил поймать добычу налету. Но это редко кому из них удавалось: остальные трое отмахивали лапой кусок перед самым носом у счастливца, и тогда все четверо, сердито ворча, валились кубарями друг на друга, -- к немалому, конечно, удовольствию зрителей, разражавшихся всякий раз дружным хохотом.

Особенно забавлялась этим одна толстуха, судя по холеному лицу -- кровь с молоком, и по беличьей шубке -- из купчих. В руках у нее был целый каравай ситного хлеба, от которого она отламывала для медвежат кусочек за кусочком.

– - Да полно тебе, тетка, зря бросать-то!
– - укорил ее сосед, тщедушный мужичонка в рваном тулупе.
– - Дай взлезть которому-либо на колесо; ну, тогда и корми на здоровье: заработал.

Разумел же он колесо, утвержденное на вершине древесного ствола с обрубками ветвей, возвышавшегося из середины ямы до самых перил.

– - Так вот для тебя, вохляка, и полезут!
– - окрысилась купчиха.

– - Для меня-то и полезут: старые знакомые.

– - Поздравляю! Где ж вы познакомились?

– - В берлоге.

– - О!

– - Верно тебе говорю.

– - В их собственной берлоге?

– - А ты думала, в твоей?

Дешевая острота пришлась по вкусу серой толпе и даже самой купчихе. Что же до Курбского, то он (как припомнят, может быть, читавшие нашу повесть "Три венца") прожил простым полещуком более года в Полесье и не раз ходил также на медведя, а потому заинтересовался самим мужичком.

– - Ты, любезный, что же, верно из Шереметевских?
– - спросил он.

Мужичок снял шапку и отвечал, что, точно, из Шереметевских.

– - Медвежатник?

– - Хошь и не медвежатник (много чести!), а все ж из загонщиков.

Говоря так, он приглаживал ладонью редкие волосы на макушке, которые раздувало порывистым ветром.

– - Накройся-ка, -- сказал ему Курбский, -- ветер, вишь, какой холодный.

– - Ничего, господин честной, и так постоим.

– - Накройся, -- еще настоятельнее повторил Курбский и начал затем расспрашивать о последней медвежьей охоте.

Поощренный таким вниманием, загонщик разговорился. Говорил он не очень-то складно и пустился в излишние еще подробности о том, как ночевали они, загонщики, в лесной сторожке с поленом под головой заместо подушки; как подкрепились чарочкой зелена вина да закусили корочкой хлебца; как под утро разыгралась вьюга и замела медвежий след; как увязли они по пояс в рыхлом снегу и как наконец-то уж добрались до берлоги зверя, где он залег крепко.

– - Зверя?
– - переспросила купчиха.
– - Да ведь ты говорил все про медведицу с медвежатами?

Загонщик снисходительно усмехнулся.

– - А медведица, по-твоему, нешто не зверь?

– - Зверь -- сам медведь...

– - А жена его -- звериха?

– - Ну тебя, зубоскал! Да живьем-то вы как ее взяли?

– - Есть у нас один такой медвежатник, Вавилой звать, самого черта, поди, не испугается. Взял он, это, из костра головню -- только искры сыплются -- и полез к ней ползком в гости, в самую берлогу.

– - Вот бесстрашный! Ну, а она что же?

– - Старуха-то? Спит, знамо, своей зимней спячкой, во сне лапу сосет, а около жмутся ее ребятки-медвежата. Ткнул он ей тут горящей головней прямо в морду, -- хошь не хошь, проснулась, да как заревет благим матом!

– - Ай, страсти какие! Ну и что же? Накинулась на твоего Вавилу?

– - Зубами-то сама на него щелкает, а чтобы тронуть -- ни-ни! Он же долго тоже растабаривать с нею не стал, хвать за загривок одного медвежонка, да по-рачьи опять назад к выходу. Выполз здрав и невредим.

– - Но она-то, мать родная, чего смотрела? Без бою, так и отдала свое детище?

– - Да коли перед мордой тебе этакой головней машут, так, небось, не полезешь в драку.

– - И совсем не вылезла из берлоги?

– - Вылезла. Да мы-то, прочие, стояли уж наготове, всей гурьбой на нее навалились, живой рукой связали. Одному, правда, изрядно тут от нее попало: вместе с шапкой ему и кожу с черепа сняла...

– - Царица Небесная! Да я теперича со страху, хоть золотом меня осыпь, не пойду уже в лес!

– - Пойди, тетка, сделай такую милость! Тебя там только и недоставало.

Новый взрыв хохота окружающих наградил остроумца, разобиженная же "тетка" плюнула и надулась.

– - А тебе, князь, случалось тоже охотиться на медведя?
– - спросил Бутурлин Курбского.

– - Сколько раз, -- отвечал Курбский.
– - У нас ведь на Литве, в Полесье, красному зверю самый вод, и нашим панам нет лучше потехи, как этакая звериная облава, либо травля. Но самому-то мне, признаться, более по душе идти на медведя, да и на кабана, один на один.

– - Но это ведь куда опасней?

– - Вот потому-то мне и любо. Это не простая бойня, а настоящий бой, где можно помериться силами.

Бутурлин взглянул на говорящего с удивлением и восхищением.

– - И с каким оружием ты шел в этакий бой?
– - спросил он.
– - Только с самопалом?

– - Ходил и с самопалом, но чаще того с шибнем.

– - А это что за штука?

– - Шибень -- короткое копье о двух железных концах, а то и просто деревянная палица с обожженными концами.

– - Шибнем-то что!
– - заметил тут загонщик с важностью бывалого охотника.
– - А вот, поди-ко-сь, возьми медведя, как наш брат, голыми руками!

Самохвальство слабосильного на вид мужичонки вызвало у Курбского только улыбку; Петрусь же счел долгом огрызнуться за своего господина.

– - Храбер ты, братику, поколе самому ребер не поломали! И медвежонка-то, поди, не посмеешь пальцем тронуть!

– - Я-то?

– - Да, ты.

– - Медвежонка?

– - Медвежонка. А хочешь показать свою прыть, так полезай к ним сейчас в яму.

– - Зачем я к ним полезу?
– - отозвался храбрец тоном значительно уже ниже, не без опаски заглядывая в глубину.
– - Медвежата -- те же щенки; охота мне с ними возжаться!

– - Есть там про тебя и мать-медведица; только спит, в снегу зарылась.