На Москву!

Наружные двери беспрестанно хлопали, выпуская одних и впуская других. Так, вскоре за Курбским, вошли один за другим еще двое: толстенький купчик в охабне синего сукна с закинутыми назад рукавами и субъект неопределенной профессии с сизым носом и в поношенной, кургузой епанче. Купчик, быстро оглядевшись, поманил к себе пальцем одного из подносчиков, сунул ему что-то в руку и кивнул на красный угол, где поместился Курбский с Петрусем. Подносчик мигом очистил ему желаемое место, спровадив за дверь сидевшего рядом с казачком сермяжника.

– - Что, милый паренек, кулебякой балуешься?

– - отнесся купчик с ласковой важностью к Петрусю.
– - Есть можно?

– - Ничего себе: даже очень хороша...
– - отвечал Петрусь с полным ртом.

– - Ну, так и мне подай-ка кулебяки, да уже сразу два добрых куса, -- заказал купчик подносчику.

– - А пития какого твоя милость прикажет?
– - предложил подносчик.
– - Есть всякое: ренское, угорское, мальвазия...

– - И все-то, я чай, московского производства?

– - Знамо, московского; а то еще какого ж?

– - Эх ты, фофан! Проваливай! Да куда ж ты? Постой! Нацеди-ка мне жбанчик браги, да смотри, чтобы играла и пенилась, как быть следует.

Между тем кургузый, который уже при входе своем был, казалось, навеселе, подошел к стойке. Повелительным голосом приказав налить чарочку "сивалдая" (сивухи), он разом опрокинул ее в горло; после чего колеблющейся, как бы порхающей походкой направился туда же, где пристроился купчик.

– - Хлеб да соль!
– - с поясным поклоном обратился он к Курбскому, а потом и к купчику.
– - Зван бых и придох.

Курбский показал вид, что не слышал; купчик же снисходительно усмехнулся:

– - Кто тебя звал, забубенная башка?

– - Кто зовет добрых людей в кружало царево, как не отечественная хлебная слеза?

– - Хлебная слеза?

– - Да, что старого и малого под тын кладет. Руси есть веселие пити -- не может без того быти. Не примите ли, государи мои, в свое общество?

– - Что ж, садись, пожалуй, гость будешь, -- великодушно снизошел за себя и за других купчик.
– - Потеснитесь, православные.

Занимавшая нижний конец стола компания серых мужичков потеснилась не очень-то охотно; но между крайним из них и сидевшим около Курбского сухопарым, смиренного вида мужчиной в черной "однорядке" (однобортном, долгополом кафтане без ворота) образовалось все-таки достаточное пространство для кургузого. Считая его уже как бы своим гостем, купчик покровительственно спросил его, не желает ли он тоже какого-либо брашна.

– - Ужо виднее будет, -- был ответ.
– - А для почину выпить бы по чину.

– - Хлебной слезы? Хе-хе-хе! Эй, малец, подай-ка хлебной. А ты, милый человек, складно, вижу, говоришь: верно, в грамоте умудрен?

– - Сподобился малость: в чернилах рожден, бумагой повит, концом пера вскормлен.

– - Инако сказать: приказная строка, крапивное семя, -- неожиданно выпалил тут смиренный однорядец.

– - Ах ты, такой-сякой!
– - оскорбился приказный и ударил себя в грудь кулаком.
– - Я сам себя хоть кормлю, а ты при чем состоишь?

– - Я-то?

– - Да, ты.

– - При христианском тоже деле -- при монастыре.

– - Да ведь не монашествующий?

– - Нет еще... В смиренномудрии и покорстве судьбе спасаюсь покуда лишь от коловратностей жизни...

– - И зубами за других работаешь?
– - насмешливо перебил приказный.
– - Тоже свят муж -- монастырский захребетник! Только пеленой обтереть да в рай пустить.

Даже мужичков смех взял. Сам смиренник готов был, кажется, окрыситься; но купчик принял его сторону.

– - Ну, полно, милый человек, -- заметил он насмешнику.
– - Захудал, вишь, от "коловратностей"; дай нагулять себе тело. Все же не совсем пустосвят, монастырю своему верен, не какой ни на есть беглый расстрига, Гришка Отрепьев.

– - Гм...
– - промычал приказный и, лукаво подмигивая одним глазом, спросил пониженным голосом.
– - А твое степенство как насчет оного Отрепьева смекаешь?

– - То есть, как смекаю?

– - Да как ты его понимаешь? Точно ли он простой расстрига?

– - Коли самим благоверным царем нашим всенародно объявлено.

– - Да для чего, спроси, объявлено?

– - Для чего?

– - Может, для того, чтобы глаза отвести. Молва ходит, говор бродит; где наткнется, там и приткнется.

И, как бы в рассеянности схватив стоявший перед купчиком жбан с брагой, приказный присосался к нему, пока не вытянул доброй половины, после чего окинул окружающих смелым взглядом и прищелкнул языком.

Всем, казалось, стало как будто не по себе. Особенно же струхнул монастырский захребетник.

– - Владыко живота моего!
– - пробормотал он, крестясь.
– - Все это пустобрешество...

Но захмелевший приказный, как борзый конь, принятый в шенкеля, закусил уже удила.

– - Пустобрешество?
– - подхватил он.
– - Га! Уж коли на то пошло, то скажу прямо: хоть и объявлен тот человек расстригой Отрепьевым, а взаправду-то он вовсе не расстрига, да и не Отрепьев...

– - Прекрати!
– - прервал его опять захребетник.
– - Видно, ты о двух головах.

– - Чем тяжелее язык, тем легче речи, -- заметил купчик.
– - Мало ли кто себя за кого выдает! А коли приказано нам почитать его за самозванца...

– - Приказано!
– - вскинулся охмелевший.
– - Нешто мыслям своим что прикажешь?

– - Так кто же то по-твоему?

– - Кто? Да я жив быть не хочу, коли то не подлинный царевич Димитрий! Потолкуем с тобой вразумительно. Будь он просто беглый расстрига, так зачем бы великому государю трепетать его, как буки, нарочито посланиями разуверять народ?

– - Да что, и правда ведь... А ты как полагаешь, господин честной?
– - обратился купчик к Курбскому.

До сих пор Курбский не вмешивался в разговор, хотя сердце в нем учащенно билось. Но на такой прямой вопрос отречься от своего царевича -- казалось ему постыдным малодушием. И у него, точно его кто толкнул, само собой слетело с языка:

– - Для меня-то он несомненный царевич Димитрий.

Петрусю давно уже не терпелось вставить свое слово, и он хвастливо договорил за своего господина: