На Москву!
Шрифт:
– - Хорошо, хорошо; я верю, что ты мне еще предана. Самой мне хотелось бы опять поговорить с тобой. Ты можешь ехать с моей гофмейстериной, паньей Тарло; вы давно ведь уже знаете друг друга.
И с милостивым кивком, не допускавшим возражений, она отвернулась, чтобы направиться к ожидавшей ее царской колымаге.
А что же сама Маруся? Что муж ее? Приглашение или, вернее сказать, приказание будущей царицы было так решительно, что об ослушании не могло быть и речи.
– - Нечего делать, мой друг, -- сказал Курбский, подавляя вздох, -- ступай!
Гофмейстерина приветствовала Марусю со
– - С княгиней Курбской мы дружны ведь еще с тех пор, что были вместе такими же фрейлинами, как вы, -- объяснила гофмейстерина своим двум подчиненным.
– - Первую весть о том, дорогая княгиня, что вы вышли за князя Курбского, привез нам в Краков ведь пан Бучинский. Как я была за вас рада, и сказать не могу! Из купеческой семьи да вдруг выскочить в княгини!
Чтобы несколько смягчить умышленный укол, панья Тарло наклонилась к молодой княгине для поцелуя, то есть подставила ей свою густо нарумяненную щеку. Не без тайного отвращения прикоснувшись к этой щеке губами, Маруся навела разговор на бывшую за полгода назад в Кракове церемонию заочного бракосочетания панны Марины с царем Димитрием по католическому обряду.
– - О! Церемония была прямо-таки королевская, -- воскликнула панья Тарло.
– - Не будь только этого противного Власьева, которого царь прислал заступить себя...
– - Да, Власьев уже не молод да и вовсе не красив, -- сказала Маруся.
– - Но, как думного дьяка, в Москве его все очень почитают.
– - В Москве, да! Но посудите сами: был при этом ведь и сам король наш Сигизмунд с королевичем Владиславом, была принцесса шведская Анна, был папский нунций Рангони, и иностранные послы, и весь цвет придворной знати. Когда тут два сенатора подвели к алтарю невесту, все так и ахнули: Пречистая Дева Мария! Что за краса, что за величие! Все платье, представьте, из белой парчи, унизано сапфирами и жемчугом, вокруг плеч -- газовое облако, на голове -- алмазная корона, а из-под короны на спину вьются змеями две дивные косы, перевитые драгоценными каменьями! И вдруг -- рядом с этой, можно сказать, богиней становится какое-то чучело, косолапая обезьяна, с одутловатой рожей, с растерянным видом и в раззолоченной попоне!
– - А кто венчал их?
– - Венчал, разумеется, кардинал наш Мацеевский. Но перед тем были еще речи. Начал первым этот орангутанг Власьев...
– - И говорил, я уверена, дельно?
– - Гм... может быть, и дельно, да чересчур уж сухо и просто. Зато когда после него стали говорить один за другим наши: Станислав Минский от имени пана воеводы, Лев Сапега от имени короля и, наконец, сам кардинал Мацеевский, -- о! тут пошли такие цветы красноречия, такие похвалы жениху и невесте за их необычайную красоту, ум и всяческие добродетели...
– - Так Власьев, значит, все-таки не уронил себя.
– - Погодите, моя милая; отличился он потом не раз и не два. Как запели "Veni Creator", все опустились на колени: и невеста и сам король, а он, невежа, один остался стоять чурбаном на ногах!
– - Простите, панья гофмейстерина, -- позволила
себе тут вставить свое замечание одна из молоденьких фрейлин, -- осталась стоять и принцесса Анна.– - Ну да, ну да... как протестантка, она не исполняет наших обрядностей...
– - А Власьев ведь тоже не католик?
– - вступилась за своего единоверца Маруся.
– - Но царь-то его католик, а он заступал царя!
– - В чем же он еще, по-вашему, провинился?
– - Да вот, когда им надо было обменяться кольцами, мы смотрим: что это он, чудак, делает? Достал шелковый платок и обматывает себе правую руку. Это, изволите видеть, для того, чтобы своей холопской лапой отнюдь не прикоснуться к ручке своей будущей государыни! Умора! А получив от нее кольцо, не надел его даже на палец, а вложил прямо в футляр для своего государя.
– - Чем выказал только свое благоговение перед обоими, -- заметила Маруся.
– - Холоп и раб! За брачным столом он сперва ни за что не хотел сесть рядом с своей царицей, пока его насильно не усадили; когда же увидел, что она от душевного волнения ничего не ест, то сам тоже ничего не хотел брать в рот, кроме хлеба с солью.
– - А поляк ел бы, конечно, за двоих?
– - сыронизировала, в свою очередь, Маруся.
Но панья Тарло показала вид, что не поняла иронии, и продолжала описывать брачный пир с бесконечными речами, тостами и восторженными одами лучших тогда поэтов польских: Гроховского, Юрковского и Забчицы во славу новобрачных и вечной дружбы двух первых славянских наций.
– - А после стола были, вероятно, и танцы?
– - спросила Маруся.
– - Еще бы! Но все, конечно, одни национальные польские. Открыл бал сам король с нашей красавицей-царицей... Как жаль, право, что вы тогда ее не видели! Особенно потом в мазурке...
– - Которую она танцевала с паном Осмольским?
– - досказала Маруся.
Гофмейстерина испуганно приложила палец к губам.
– - Ч-ш-ш, ч-ш-ш! Нет, о, нет! С чего вы это взяли?
– - Вы, пани гофмейстерина, верно не обратили внимания, как она перед мазуркой подозвала его веером к себе?
– - непрошенно вмешалась снова та же фрейлина.
– - А я стояла около и подхватила даже несколько слов из разговора.
– - Как вам не стыдно!
– - укорила панья Тарло вострушку; однако, не устояла против собственного любопытства.
– - Ну, и о чем же они говорили?
– - Она требовала, чтобы он мазурку танцевал непременно с нею, а он наотрез отказался под предлогом, будто бы вытянул себе на ноге жилу...
– - Вот глупый! И только?
– - Нет; она топнула ножкой. "Ну, так мы протанцуем с вами еще на моей русской свадьбе в Москве!" И ведь настояла, как видите, на своем: теперь он тоже здесь при ней...
– - Вы верно ослышались; что-нибудь да не так!
– - перебила гофмейстерина.
– - Весь вечер она танцевала потом с таким увлечением, до упаду...
– - Потому что хотела забыться, -- подхватила фрейлина.
– - Но когда надо было, наконец, проститься с королем, и она подошла под его благословение, то силы ее оставили: она упала к ногам его величества, обняла их и залилась горькими слезами.
– - Прощалась навеки с своим обожаемым королем, с милой родиной, для варваров, так как же не плакать?