На Москву!

Тут все бояре как завопят в один голос:

– - Лгут они, вражьи дети! И Литва-то сама не польская. Да этак скоро пол-Руси у нас отберут!

– - И отберут, -- говорит хозяин, -- коли мы дадим им, окаянным, еще царить над нами. Нонече ведь еще, -- говорит, -- когда дьяк Грамотин позвал королевских послов на царскую хлеб-соль -- те спрашивают первым делом, посадит ли государь их за один с собой стол. Когда же дьяк им в ответ, что у нас, русских, никому-де не положено сидеть за одним столом с царем, окроме царицы, они уперлись: "А мы имеем, мол, повеление от его королевского величества требовать себе место за царским столом; буде же нам в том откажут, то не шли бы вовсе на брачный пир". Спасибо еще пану воеводе, что вступился в дело: сошлись хошь на том, чтобы старшему послу, Олесницкому, сидеть по правую руку от царя за отдельным столом, а второму послу, Гонсевскому -- за общим столом с нами, боярами, но все же ведь на первом месте! А музыка за столом какая была? Все польская! А на чье здоровье заставили пить нас? На здоровье "друга нашего" короля польского, потом "великих" послов, потом и прочих "дорогих" гостей-поляков! И те первые же хором орали по-своему: "Виват!" А к концу стола все перепились заморскими винами, да во хмелю принялись поносить наши стародавние обычаи, нашу святую церковь такими словами, что святых вон выноси. А мы молчи, покуда самих нас, всю Русь православную, не перерядят в польские жупаны, не перекрестят в латынскую веру! И сам народ наш это уже чует. "Статочное ли дело, -- говорит народ, -- чтобы русская царица была еретичкой? Не срам ли для русского боярства, что царь пренебрег всеми московскими боярышнями и взял себе жену из поганой Польши? И в угоду ей и ее родичам на царской кухне все кушанья готовятся на польский лад, жарят и варят телятину*, ажно поваров омерзение берет, и разносят они об этом молву по всему городу. Каждое утро в монастыре у царицы Марфы, а теперича и во дворце топили баню для царицы-полячки, а она хошь бы раз-то помылась! Сам государь хошь и ходит в церковь, да с целой оравой проклятых ляхов, а те водят туда с собой собак и оскверняют тем святыню. Церковные дома уже отняли у многих наших пастырей и отдали еретикам. Скоро, поди, и храмы Божии отдадут им!" -- Вот что говорит наш простой народ. А не ведает он еще того, что и сам-то государь перешел уже в латынство...

______________________

* В те времена русские вовсе не ели телятины.

Как только вымолвил это хозяин, все бояре разом загорланили:

– - Да быть того не может!

– - Слышать-то и мы уже кое-что слышали...

– - Иначе разве выдал бы он нас врагам нашим головою?

– - Да подлинный ли он еще сын Грозного царя?

– - Слово сказано, -- говорит тут хозяин, -- будь он настоящего царского рода, стал ли бы он губить свою родную православную Русь? А значит, он обманщик, самозванец! И мы, бояре, терпим на престоле такого проходимца? Кому, как не нам, отечество блюсти, быть щитом своего народа от иноплеменных? Их здесь в Москве всего на все тысяч пять; нас, русских -- сотни тысяч. Только ударить в набат...

На этом месте своего оживленного рассказа казачок умолк, чтобы глубоко перевести дух.

– - Ну?
– - заторопил Курбский, которого охватывало также все большее волненье.

– - Дальше я уже не стал слушать: надо было улепетывать подобру-поздорову. Вывел меня приятель опять тихонечко из своего чуланчика, да разными переходами выбрались мы этак на заднее крыльцо.

– - Ну, спасибо, -- говорю, -- наслышался, чего никак уже не думал, не гадал!

А он меня за рукав.

– - Постой, друже, -- говорит, -- есть на тебе ведь нательный крест?

– - Как, -- говорю, -- не быть.

– - Так вынь-ка его.

– - Зачем?

– - Вынь!
– - говорит.
– - Иначе ведь не отпущу. Вынул я крест, а он:

– - Целуй мне его на том, что ни меня, ни боярина моего не выдашь.

Я было туда-сюда, отлынивать, а он все свое:

– - Слухай, чоловиче: дружба дружбой, а своя шкура все же чужой дороже. Ведь я тебя, коли на то пошло, не пожалею; крикну, так тебя сей же час схватят.

Этакий ведь Иуда! Что с ним поделаешь? Хошь не хошь, пришлось целовать крест...

– - Но я этого так не оставлю, -- объявил Курбский.
– - Подай-ка мне ферязь и шапку.

Петрусь оторопел.

– - Да ты куда, княже? Не во дворец же к царю?

– - К самому царю -- упредить теперь же, пока он еще не ложился.

– - Помилосердствуй, милый княже! Ведь я же клялся...

– - Ни про тебя, ни про твоего приятеля не будет говорено ни, слова; но про заговор бояр мне умолчать нельзя, нельзя! Кто убрался из дворца вместе с Шуйским -- те, значит, с ним и заодно.

– - С Шуйским? Да разве я Шуйского тебе поминал? И мало ли Шуйских...

– - Шуйский главарь один -- князь Василий Иванович: дважды он уже злоумышлял против государя...

– - Нет, нет, не он, право, не он!
– - старался уверить мальчик, но дрожащий голос и смертельный испуг, написанный на лице его, говорили противное.
– - Ты его, Бога ради, не называй...

– - Хорошо, хорошо, и его не назову. Без того, авось, догадаются. Так где же ферязь?

Полчаса спустя Курбский был уже во дворце. Танцы, оказалось, кончились; большинство гостей разъехалось по домам; но Басманов, тесть государев Мнишек и некоторые другие из поляков оставались еще при государе. Говорить в присутствии врагов об измене русских бояр Курбский постеснялся, а потому велел вызвать к себе в приемную одного Басманова: этот новый любимец Димитрия, без всякого сомнения, оставался ему непоколебимо верен.

– - Доброго вечера, князь, -- были первые слова входящего Басманова.
– - Привело тебя сюда в столь поздний час верно что-нибудь совсем безотложное?

– - Да, боярин. Думал я было сперва побеспокоить самого государя...

– - Теперь он тебя все равно бы не принял. Эти господа поляки надумали устроить на днях для молодой царицы рыцарские игры -- турнир...

– - Мое дело, боярин, куда важнее этих игр...

Понизив голос, чтобы бывший в приемной караул не расслышал, Курбский рассказал о новом заговоре бояр и передал, по возможности, дословно то, что говорилось на их тайном совещании. Басманов ни разу его не прервал и нервно только покусывал усы.

– - Ты сам был также при этом?
– - спросил он, когда Курбский кончил.

– - Нет, но за верность всего рассказанного ручаюсь.

– - Ручаешься? Значит, слышал от совершенно верного человека?

– - Да.

– - Кто же он?

– - А уж этого, прости, не скажу. Я дал обещание никого не называть.

– - Даже зачинщика заговора?

– - Даже его.

– - Этакая ведь досада!..
– - пробормотал Басманов.
– - Сам я в тебе, князь, уверен; но не все тебе поверят на слово. Им подай все, как на ладони, назови всякого...

– - Этого они от меня не дождутся!

– - Доброй волей, да. Но они могут вырвать у тебя признание силой.

– - Пристрастным допросом? Если у них поднимется рука на невинного, то у меня достанет духу вынести всякие муки!

– - А может быть, и смерть? Но каково-то это будет для твоей молодой вдовы.

При упоминании самого дорогого ему в мире существа Курбский изменился в лице, но решимость его осталась та же.

– - Она перенесет это испытание Божие, -- сказал он, -- как переносила не раз и прежде.

– - Это твое последнее слово?

– - Последнее. Басманов пожал плечами.

– - Боюсь я за тебя, князь, крепко боюсь! Не пеняй же на меня.

С этими словами он удалился. Недолго погодя дверь из внутренних палат снова растворилась, но вошел уже не Басманов, а старший адъютант Сен-домирского воеводы, пан Тарло. При виде Курбского, на губах его давнишнего недруга заиграла зловещая улыбка.

– - По царскому повелению, ясновельможный князь, я вас арестую, -- объявил он; затем, обратись к начальнику дежурной немецкой команды, потребовал, от имени государя, эскорт в пять человек.

Выйдя из дворца, они повернули в сторону тайного сыскного приказа.

– - Вы сдадите меня князю Татеву?
– - спросил Курбский.

– - С удовольствием сейчас сдал бы, -- отвечал пан Тарло.
– - Но его милость, к сожалению, изволит уже почивать, а потому вам придется потерпеть до утра.

Несколько шагов они прошли молча. Нарушил молчание опять Курбский:

– - Вы позволите мне, пане, еще вопрос? Басманов во всей подробности докладывал обо мне государю?

– - Во всей подробности? Зачем! Государю было не до вас.