На Москву!
Шрифт:
Такое ненормальное состояние продолжалось целых пять дней. Настала ночь, но Марина не ложилась: ведь уже завтра, 8-го мая, она будет коронована, станет царицей, но не русской, о нет! А теперь она покинет эти ненавистные монастырские стены.
Во втором часу ночи, когда вся Москва покоилась мирным сном, она, вместе с Марусей, села в присланную из дворца колымагу, которую сопровождал только почетный конвой из боярских детей и немецких алебардщиков при свете двухсот восковых свечей.
– - Точно меня уже хоронят!
– - с горечью заметила она Марусе.
– - Но, погодите, голубчики, скоро я воскресну!
По утру, однако, едва лишь она окончила свой туалет, к ней ворвалась впопыхах гофмейстерина.
– - Ваше величество!.. Это неслыханно... это возмутительно...
– - В чем дело?
– - с величественною строгостью обернулась к ней Марина.
– - Вы забываете, что вы уже не при дворе какого-то воеводы, а при царском дворе, и что к царице не влетают этак без доклада!
– - Простите великодушно, государыня...
– - извинилась панья Тарло задыхающимся еще голосом.
– - Но боярская дума требует, чтобы сегодня к венцу вы все-таки явились в русском наряде.
Марина презрительно повела плечом.
– - Да что мне ваша боярская дума! Вчера еще я повторила пану воеводе, что русского наряда никогда в жизни не надену -- и не надену!
– - Да ведь и сам пан воевода, и патеры наши, и оба посла -- все, все твердили боярам то же; но те подняли, говорят, такой гвалт, что его царское величество успокоил их только уверением, что вы будете одеты по-русски.
Гордую полячку окончательно взорвало.
– - Он посмел обещать им это от моего имени, даже не спросивши?
– - вскричала она внезапно зазвеневшим голосом.
– - Сейчас же ступайте, позовите его ко мне!
И, вся пылая негодованием, она вышла в свою гостиную. Не прошло и десяти минут, как Димитрий последовал зову. Первые запальчивые нападки со стороны невесты он вынес с замечательным хладнокровием, очевидно, он дал себе слово выдержать на этот раз характер до конца, но в то же время не подавать ни малейшего повода к дальнейшим раздорам.
– - Ну, что же ты все молчишь?
– - прервала она вдруг сама поток своего красноречия, сердито озираясь кругом, на какой бы вещи сорвать свое сердце.
– - Отчего не возражаешь? Разве я не права?
– - Права, мой ангел, тысячу раз права, -- отвечал он с тем же ласковым спокойствием и не возвышая тона.
– - Ты говоришь красно и умно, как печатная книга. Но всякая медаль имеет две стороны...
– - А! Ты все же, значит, не принимаешь моих резонов?
– - С твоей точки зрения я их отлично понимаю. Но с точки зрения русских...
– - Да я ее и знать не хочу!
– - Напрасно: тебе, русской царице, мнения их нельзя не знать. Имей терпение выслушать меня.
– - Ну, говори.
– - Я сравнивал сейчас твои резоны с печатной книгой; но и умнейшая книга остается только книгой, то есть мудрствованием человеческого ума. А жизнь народная слагается из самых немудреных и, в то же время, противоречивых элементов, тем более жизнь такого народа, как наш русский, грубый, неразвитый, со старинными его поверьями и обычаями, с ребяческим суеверием и бабьими предрассудками. Так как же, скажи, к этой неразумной жизни прилагать мерку разумной книги? Крутой перелом в вековых порядках не может не возбудить всеобщего ропота. Любовь же народная -- сила царей. До сего времени русские царицы
носили только народное русское платье...– - А я, как сказала уж, не хочу его носить!
– - И не носи. Не омрачай только своему народу сегодняшнего-то дня, когда ты в первый раз покажешься ему царицей.
– - Я давно уже царица: с того самого дня, что кардинал Мацеевский заочно повенчал нас с тобой, потому что его святейшество, папа римский, потом благословил наш брак; теперь же повторится лишь церковная церемония по православному обряду.
– - Но для русского народа один этот обряд -- законный и делает тебя настоящей царицей.
– - Да что скажут наши патеры...
– - И они, как отец твой и послы, убедились, что тебе надо венчаться в русском платье.
– - Ах, Боже, Боже ты мой! Все вы, мужчины, не понимаете одного...
– - Что живописный польский костюм тебе чрезвычайно идет?
– - А то нет?
– - И спору не может и быть: ты в нем божественна.
– - Так стало быть...
– - Но и русский праздничный наряд удивительно к лицу всякой молодой красивой женщине...
– - Русской!
– - Да ты, благородная полячка и первая красавица в целой Европе, будешь в нем так несравненно хороша, что все наши боярыни от зависти лопнут.
Последний аргумент сломил, наконец, упорство несговорчивой полячки. Она приятно просветлела и усмехнулась.
– - На здоровье! Но с завтрашнего дня я снова могу одеваться по-польски?
– - Можешь, можешь, об этом и говорить нечего. Но теперь, мой друг, сделай милость, изготовься поскорее к венцу.
Таким-то образом Марина явилась "своему" народу в русском наряде, только голова ее была убрана по-польски: волосы были затейливо переплетены золотом, жемчугом и драгоценными каменьями наподобие небольшой диадемы. И с какою величавостью носила она эту польскую диадему! С какою неподражаемой грацией выступала в сравнении с сопровождавшими ее к брачному обряду двумя русскими боярынями -- княгинями Мстиславской и Шуйской!
– - Такой красавицы-царицы у нас, ей-ей, доселе еще и не видано!
– - перешептывались между собой русские обоего пола, присутствовавшие в Успенском соборе при короновании молодой царицы и венчании ее с царем.
Но и тут молодая царская чета подала повод к справедливым пересудам.
"После бракосочетания (говорится в записках очевидца, архиепископа Арсения) оба не выказали желания приобщиться Св. Тайн. Это чрезвычайно опечалило не только патриарха и епископов, но и всех тех, кто это видел и слышал. Таково было первое и великое огорчение; такова была причина соблазна и источников многочисленных бедствий, постигших русский народ и всю Россию".
Не менее, пожалуй, осуждали православные люди и то, что вечером следующего же, Николина дня, в царском дворце был великий пляс, да не русский, а бешеный польский, причем первыми заводчиками этого беснования были родной брат молодой царицы, Станислав Мнишек, и зять ее, князь Константин Вишневецкий. Сама же Марина была уже не в русском наряде, а в родном своем польском. Но зато в нем она, действительно, казалась еще краше! "Царица польская" торжествовала.
Глава двадцать третья
КАК КУРБСКИЙ УЗНАЛ О НОВОМ ЗАМЫСЛЕ ШУЙСКОГО И ЧТО ИЗ ТОГО ДЛЯ НЕГО САМОГО ВЫШЛО