На пути к Цусиме
Шрифт:
Теперь попробуем реконструировать действительный ход событий в Северном море в начале октября 1904 г. Мы уже знаем, что, стремясь запутать противника, эскадра Рожественского покинула мыс Скаген на сутки раньше запланированного срока — 7(20) октября. Этот маневр удался, и японские миноносцы, не найдя здесь русские военные корабли, бросились вдогонку. Вечером следующего дня, 8(21) октября, они обнаружили в открытом море плавучую мастерскую «Камчатка», которая находилась примерно в 17 милях позади последнего, броненосного отряда. Покружив вокруг нее и убедившись, что это русский военно–транспортный корабль («Камчатка», которая шла под Андреевским флагом, открыла по ним орудийный огонь), они начали было его атаковать, но, встретив сопротивление, отступили — пытаться топить это судно было слишком рискованно, да и не имело смысла. Зато они вмешались в радиопереговоры «Камчатки» с Рожественским, которые сначала шли в открытом эфире, чтобы выяснить местонахождения основных сил эскадры. Среди текстов радиограмм, которые лейтенант Вальронд предъявил в Париже, — а он представил все, отправленные им в тот вечер с «Камчатки» на «Суворов», — не было запросов координат русского флагмана; таким образом, как и предполагали в штабе Рожественского, это было делом рук противника.
Точные координаты русских броненосцев японцы в итоге не узнали, зато по курсу, заданному «Камчатке», уловили общее направление, в котором их следует искать, и пустились в погоню. В течение следующего часа или немногим более миноносцы на полных парах преодолели около 30 миль («Камчатка», какуказывалось, отставала от броненосцев
283
F. O. R. C. 65/1734. P. 127.
Через мгновение после начала стрельбы вокруг броненосцев все смешалось. Уклоняясь от возможных мин или ожидавшейся торпедной атаки, русская колонна изменила курс. Английские рыбаки, ошеломленные внезапным появлением громадных военных кораблей, каждый из которых в десятки раз превосходил их собственные по водоизмещению и размерам, ослепленные их прожекторами и оглушенные шквальным орудийным огнем, начали срочно обрезать заброшенные сети и заметались — некоторые бросились наперерез эскадре, другие стали срочно подавать световые сигналы и уходить в сторону, третьи, напротив, затаились в надежде, что их не заметят. Не исключено, что поведение некоторых английских судов было вызвано простым опасением рыбаков лишиться своих снастей; маловероятно, чтобы при этом у кого-нибудь из них был злой умысел [284] . Все это было так неожиданно, события развивались столь стремительно (напомню, что весь инцидент длился 9—12 мин.), что большинство рыбаков вообще не успело понять, что происходит, и не пыталось что-либо разглядеть в темноте. Многие в ужасе попрятались в трюмы, другие попадали на палубу, закрыв головы руками.
284
Нельзя, однако, полностью исключать и того, что настойчивое стремление некоторых английских баркасов «прорезать» кильватерный строй русских броненосцев, на которое обращают внимание все без исключения очевидцы «гулльского инцидента» с русской стороны (включая, кстати, и находившихся на эскадре иностранных инженеров), было вызвано корыстными соображениями рыбаков. По этому поводу парижская газета «Correspondence Politique» в ноябре 1904 г. замечала: «Известно, как мало сами англичане повинуются сигналам и насколько распространено в английском торговом флоте обыкновение становиться на пути иностранных военных судов, чтобы получить повреждения и заставить затем заплатить за старые, негодные суда». — Цит. по: Теплов В. Происшествие в Северном море // Русский вестник. 1905. Январь (№ 1). С. 438.
Плохая видимость, начавшаяся суматоха и сильная бортовая качка (которой, заметим в скобках, вероятно, и следует объяснить огромные — до «Авроры» — перелеты нескольких выпущенных броненосцами снарядов) довершили дело — хотя на русских кораблях ясно отличали парусно–паровые желтотрубные баркасы рыбаков от миноносцев и в них не стреляли (припомним, что парижские «комиссары» единодушно признали, что адмирал Рожественский «сделал все возможное», чтобы рыбачьи суда «не являлись целью стрельбы эскадры»), пароход «Crane» все-таки был пущен ко дну, а пять других получили повреждения. Заметим, что в случае беспорядочной стрельбы, а тем более прицельного огня броненосцев в упор по рыбацкой флотилии от ее 50 кораблей вообще мало что осталось бы (на что в свое время вполне основательно и было указано в российском Expose). Серьезно пострадал и миноносец, который заходил на колонну броненосцев с ее левого борта — на месте трагедии он, ремонтируясь, простоял до утра следующего дня, после чего, возможно, затонул [285] . Второй нападавший, вероятно, был уничтожен на месте. О том, когда и каким путем направилась к родным берегам другая пара японских миноносцев, мы уже имеем некоторое представление.
285
«Быть может, — замечает в этой связи В. А. Теплов, — к нему же относится сообщение капитана шхуны «Guyana» Вальгрина, который 9 октября близ Доггер–банки заметил паровое судно неизвестной национальности, подававшее сигналы бедствия. По сообщению «Konigsberger Zeitung», судно это затонуло раньше, чем «Guyana» успела подойти к нему на помощь» (Теплов В. Указ. соч. // Русский вестник. 1905. Февраль (№ 2). С. 866). В сообщении об этом японской печати (которое, естественно, называлось «Новая жертва Балтийского флота») содержалась важная подробность — терпящий бедствие пароход был двухтрубным (The Japan Times. 1904. November 23. № 2326. P. 4).
Все это, конечно, — только предположение, в целом далеко не новое, но основанное на более широком, чем прежде, круге источников. Насколько сделанная реконструкция убедительна — пусть судит читатель. Автор этих строк прекрасно сознает, что прямые доказательства нападения японских миноносцев на русскую эскадру в октябре 1904 г. следует искать либо в японских архивах, либо на дне Северного моря. Современные японские исследователи, отмечая огромный интерес Токио к продвижению эскадры Рожественского из Европы на Дальний Восток, пока не находят подтверждения участию в «гулльском инциденте» японских военных судов [286] . Будем надеяться, что имена и факты, приведенные в этой книге, помогут им в дальнейших архивных разысканиях. Впрочем, в видах установления истины, нелишне было бы обследовать неглубокую Доггер–банку с ее песчаным дном [287] . Теперь технически это вполне осуществимо, а координаты «гулльского инцидента» хорошо известны. Если бы такая экспедиция состоялась и остатки одного или двух миноносцев, потопленных в ночь на 9(22) октября 1904 г, удалось обнаружить, их состояние, оснастка и вооружение окончательно расставили бы все точки над «I».
286
См.: Инаба Ч. Японская разведывательная и подрывная деятельность в Европе в годы Русско–японской войны (на англ. яз.). Доклад на 25–й конференции American Association for the Advancement of Slavic Studies (AAASS). Гонолулу, 19–22 ноября 1993 г.
287
Это тоже не новая идея. Еще в ноябре 1904 г. некто Уильям Сол (W. Saul) из Jersey-city обратился к лорду Лансдоуну с письмом, в котором предложил исследовать в этих целях Доггер–банку с помощью новейшего изобретения — «гидроскопа сеньора Пино», громоздкого сооружения в виде станции на поверхности моря с идущей от нее к морскому дну шахтой. По понятным причинам поддержки эта инициатива в Лондоне не получила — американцу попросту не ответили. — См.: F. O. R. C. 65/1730. P. 459–461.
15(28)
октября 1904 г. в Виго Рожественский получил императорское напутствие: «Мысленно душою с вами и моею дорогой эскадрой. Уверен, что недоразумение скоро кончится. Вся Россия с верою и крепкою надеждою взирает на вас. Николай». «Эскадра единою душою у престола Вашего императорского величества», — отвечал адмирал [288] .18(31) октября из Петербурга пришло разрешение продолжить поход, ив 7 утра следующего дня армада Рожественского покинула гостеприимный испанский порт с испанским же крейсером «Эстремадура» в качестве эскорта. 23 октября (5 ноября) в алжирском Танжере эскадра разделилась: Рожественский и Энквист повели новые броненосцы и крейсера вокруг Африки, а Фелькерзам двинулся на Крит на соединение с черноморскими транспортами Радлова.
288
РГА ВМФ. Ф. 531. Оп. 1. Д. 4. Л. 62.
Глава V. Агентура подполковника В. В. Тржецяка
Если балтийская часть 2–й Тихоокеанской эскадры находилась на «попечении» японских дипломатических представителей в Голландии, Германии, Бельгии и Франции и их секретных сотрудников–европейцев, то организацию наблюдения за ее черноморской частью внешнеполитическое ведомство Японии поручило своему послу в Вене Макино Нобуаки, а также бывшему консулу в Одессе Ижима Каметаро, который с началом военных действий (а именно 8 февраля 1904 г. [289] ) также переехал в австрийскую столицу. О том, что Вена превратилась в один из «центров военно–разведочной организации японцев», Мануйлов проинформировал Департамент полиции уже в конце марта 1904 г., и это сообщение полностью соответствовало действительности. Важную роль в наблюдении за русскими судами сыграла японская резидентура, созданная в Турции еще в конце XIX в.
289
F. O. R. C. 65/1689. P. 49. — Депеша посла Скотта Лансдоуну в Лондон (с изложением сообщения британского консула в Одессе). Петербург, 9 февраля 1904 г.
Задолго до начала формирования 2–й Тихоокеанской эскадры, 13 февраля 1904 г., министр иностранных дел Комура предписал Макино организовать получение достоверной информации о русском Черноморском флоте и собирать сведения об общеполитическом положении на Балканах. Несколько ранее Макино получил указание Токио командировать Ижима в Стамбул для организации наблюдения за ожидавшимся проходом русских кораблей через Босфор и Дарданеллы [290] . Таким образом, с самого начала инициатором разведывательных операций на юге России, в Малой Азии и на Балканах выступило японское внешнеполитическое ведомство, которое действовало через своих официальных представителей в регионе. Сохранившиеся документы МИД Японии, а также позднейшие материалы русской контрразведки не оставляют сомнений в том, что в отношении судов Добровольного флота, которые базировались на Черном море, Япония «активных» мероприятий не только не пыталась осуществить, но и не планировала. Однако, чтобы убедиться в этом, России пришлось создать в Турции и соседних государствах целую нелегальную агентурную сеть во главе с подполковником Владимиром Валерьяновичем Тржецяком.
290
Inaba Ch. The Question of the Bosphorus and Dardanelles during the Russo-Japanese War. P. 127.
Находясь в Стамбуле, Тржецяк, в отличие от Гартинга, не мог рассчитывать не только на помощь и содействие, но даже на сочувствие турецких властей. Как справедливо отметил в одном из своих донесений в Главный морской штаб тамошний российский военно–морской атташе капитан 2–го ранга А. Л. Шванк, в Русско–японской войне симпатии султана и его приближенных находились всецело на стороне Японии [291] . Несмотря на это, организация даже простого наблюдения за движением русских судов через черноморские проливы не была для Японии легковыполнимой задачей. Дело в том, что в эти годы дипломатических отношений у нее с Турцией не существовало, и потому ее официальные представители находиться в Стамбуле не могли. Не имея дипломатического прикрытия, японские разведчики были вынуждены действовать в Турции нелегально. Посол Макино прекрасно понимал связанные с этим неудобства и предпринял попытку хотя бы де–факто «легализовать» японскую агентуру в турецкой столице. Для этого он сначала обратился к послу Турции в Вене, а затем через своего коллегу в Лондоне попытался заручиться поддержкой и внешнеполитического ведомства Великобритании. Однако ни Турция, ни Англия не пожелали идти на подобную демонстрацию в условиях Русско–японской войны. Это, однако, нисколько не мешало Англии инспирировать враждебные России демарши турецких властей, которые, в свою очередь, закрывали глаза на деятельность на своей территории японских разведчиков.
291
РГА ВМФ. Ф. 417. Оп. 1. Д. 3143. Л. 4–4 об. Тому же русскому офицеру конфиденциально передавали, будто султану «все время говорят, что следует опасаться России, что она в случае неудачи в войне с Японией пойдет на Турцию, дабы поднять свой престиж». «Без сомнения, это вздорное наговаривание, и я [бы] его не повторял, если бы не слышал из весьма достоверного источника», — заключал Шванк свой секретный доклад в Петербург. — РГА ВМФ. Ф. 898. Оп. 1. Д. 51. Л. 17–17 об.
Совсем иным было отношение правительства Порты к российской контрразведке. На протяжении всей своей командировки Тржецяк сталкивался с противодействием тайной полиции султана. Возложенное на него поручение он был вынужден осуществлять под угрозой «провала», а иногда и с риском для жизни, даже несмотря на то, что, согласно международным договорам, русские подданные в Турции в административном и судебном отношениях находились в ведении своего консула и не могли быть арестованы местной полицией без ведома последнего. «Полиция и общественное мнение враждебно к нам, и обстановка, в которой приходится работать, далеко не благоприятна […], — сообщал Тржецяк в первые же дни своей стамбульской жизни. — Город переполнен дворцовыми шпионами, и нам приходится очень их побаиваться» [292] . «У нас тут на улице по ночам постоянно режут, — жаловался он месяц спустя, — и нанять убийцу возможно по очень сходной цене». Такой убийца действительно был кем-то нанят, и в декабре 1904 г. в Тржецяка наулице стреляли из револьвера, но, к счастью, неудачно. Ко всему прочему осенью 1904 г. в Турции разразилась эпидемия черной оспы, которая унесла жизнь одного из русских наблюдательных агентов.
292
ГАРФ. Ф. 102 ДП 00. Оп. 316. 1904 (II). Д. 12. Л. 26–26об.
24 февраля 1904 г. (по новому стилю) с документами на имя Мацумото Таро, корреспондента токийской газеты «Nichi-Nichi», Ижима покинул Вену и кружным путем, через Сербию, Болгарию и Румынию направился в Стамбул, куда прибыл 29 числа. Вскоре к нему присоединился его бывший сослуживец по одесскому консульству юный Мацумото Микиносукэ, который явился в Турцию под именем японского студента Танака Мики, также корреспондента одной из японских газет. Дотошные западные журналисты тут же зафиксировали их появление. «В Константинополе уже несколько дней пребывают два японца, выдающие себя за представителей самых уважаемых газет Японии, — писало 3(16) марта 1904 г. «Новое время», ссылаясь на корреспонденцию германской «Frankfurter Zeitung». — По их словам, они прибыли для изучения положения дел в Македонии» [293] .
293
24 Новое время. 1904. 3(16)
марта. № 10056. С. 2.