Набат

— Да что ж это делается?!

— Тимофей, чего ж мы стоим? — дернул Прохор Тишин Воскобойникова за рукав и сам рванулся вперед.

Но Тимофей удержал его.

— Смотри да запоминай все.

Воскобойникова тоже трясло, как в лихорадке, но он понимал, что сейчас любые слова, сказанные в осуждение действий заводчика, будут расценены полицией как бунтовство. Да и среди самих рабочих разброд. Одни собрались уходить, и им уже на все наплевать, а другие верят в благие посулы хозяина.

В эту минуту другие рабочие успели подбежать к Федьке Бодягину и подняли его. Одна сторона Федькиного лица пламенела, залитая кровью, а другая покрывалась мертвенной белизной, и на ней гасли веснушки.

Протарахтела телега, и на нее положили Федьку. Квартальный Тюрин примостился сбоку на грядке, приказал возчику гнать быстрее.

— Федька!.. Федька!.. — вырывался из рук стражника старик Бодягин и сумел-таки вырваться.

Потеряв шапку, он бежал за телегой и все кричал:

— Федька!.. Федька!..

А телега, громыхая по булыжной мостовой, быстро удалялась от него.

Глава двадцать третья ПОД КОЛОКОЛЬНЫЙ ЗВОН

...Динь-ди-линь-ди-дон-ди-линь-ди-дон-дон-дон... ...Ах ты, сукин сын, камаринский мужик...

Именно так, казалось, и выговаривали колокола, захлебываясь в торопливом перезвоне под руками звонаря. Звуки сталкивались и рассыпались, стремительные и веселые.

Городским и пригородным ребятам не обобраться забот. Надо за день на всех колокольнях побывать, потрезвонить. С очумелой, тоже гудящей, как колокол, головой, с одеревеневшими от лазанья по крутым высоченным лестницам ногами, до тошноты, до одури доходят они к концу дня, и даже ночью, во сне, держится у них в ушах звон и гул, — не заглушить и не выковырнуть его. И в ушах свербит аж до боли. Здорово! Целую неделю можно звонить.

Разноцветной яичной скорлупой, шелухой от подсолнухов и орехов усеяна набережная, где на пасху гуляние у горожан.

— Мамзель... дамочка... Дозвольте похристосоваться, — вытирая пальцами губы, преграждает путь разряженным городским девицам и дамам подгулявшая мастеровая молодежь.

Хорошо, если в ответ прозвучит визгливый смех, а то можно нарваться и на скандал:

— Сперва рожу отмой... Чугунщик несчастный!.. Мразь!..

— Безобразие!

— Полицейского надо позвать...

Нет, ребята, уходите подобру-поздорову дальше отсюда, если не хотите праздник в кутузке справлять. Подавайтесь ближе к кузницам, где сейчас в самом разгаре кулачки. Там проще и веселее. Может, и сами поддержите чей-нибудь покачнувшийся ряд.

— Бом!.. Бух!.. — трезвонят колокола.

— Ох!.. Ух!.. — стоном стонет лужайка за кузницами.

— Вот-т она, вот-т она!..

Волосы встрепаны, потерян новый картуз; с «мясом» вырваны пуговицы на жилетке; располосована сатиновая голубая рубаха и свисает рукав, обнажив исцарапанное плечо; одна чернобархатная штанина в грязи, но цела, а другая лопнула на коленке; утратили зеркальный блеск сапоги, а главная гордость парня — новехонькие резиновые галоши — где они?..

Но улыбается парень, щурит в усмешке глаз, заплывающий сине-багровой опухолью, сплевывает розоватую слюну вместе с крошевом, оставшимся от четырех передних зубов.

— Здорово мы их, этих пригородных... Ух, и здорово!.. — И готов захохотать во весь рот, только плохо он открывается из-за разбитой и припухшей губы.

Трезвонят, заливаются пасхальные колокола.

Долго ждали люди этого праздника; семь недель томились в великий пост, — нынче разговелись отменной радостью...

Конечно же, радость: праздник ведь наступил!

— Христос воскресе, маменька!

— Воистину воскрес, Варенька!

Придя домой от заутрени, трижды поцеловались мать с дочерью и сели за стол разговляться. Все у них, как у людей — и творожная пасха сделана, и кулич испечен, и яички покрашены. Георгий Иваныч... Кто знает, где он? Может, у Дятловых разговляется. Дней пять глаз домой не кажет. И Алексея давно уже не было.

Есть у Варвары муж — и нет его. Движется она, дышит, ест, пьет, а душа у нее омертвелая. Иные молодухи после замужества раздобреют, только успевай крючки да пуговицы переставлять, а она бродит тенью по дому похудевшая и осунувшаяся. Кончилась девичья жизнь, и ничто не пришло взамен. Словно в бездонный провал опускают ее, из которого ей не выбраться никогда и не увидеть никакого просвета.

Первое время плакала и, должно быть, уже выплакала все слезы. Теперь сухи глубоко запавшие глаза. Глянет в зеркало — изменившееся чужое лицо. Неужто это она такой стала?

Она.

Если бы не мать, не пошла бы в церковь к заутрене. Трудно было стоять там, пряча от всех глаза. Не молилась. Не до нее богу, а особенно в этот день его торжества. Приятнее богу слушать хвалу, рвущуюся к нему ввысь в песнопении, а не докучливые просьбы какой-то горемычной Варвары. Мало ли разных разнесчастных Варвар на земле?! Да и где тут услышать робкую, шепотливую просьбу незадачливой в счастье молодки, когда бас гривастого дьякона, того и гляди, сокрушит стены храма, но даже и его заглушает громогласно ликующий хор.

— Ты хоть не для себя, Варя, а для-ради праздника нарядись. На лавочке посиди, церковного звона послушай. Грешно в такой праздник печалям предаваться. На то другие дни будут, — сказала мать, когда они разговелись.

И Варя не стала бога гневить. Поправила волосы, выбрала лучшее платье и подумала про сережки: «Надеть ради праздника их?..» Хорошо помнила, где лежали они, но перерыла в комоде все, а сережек найти не могла. Хотела спросить у матери, может, она их переложила куда-нибудь, но мать легла отдохнуть и уже задремала, и Варя не стала ее будить.

Тепло, ласково пригревает весеннее солнце. Ясный и тихий день. Ни облачка в небе, ни ветерка над землей.

И в этой тишине наперебой трезвонят колокола. Бухает самый большой, соборный, трехсотпудовый колокол; гудит, поет в нем медь с серебром.

Варя сидит, слушает звон и старается не думать ни о чем, чтобы не омрачить своими унылыми мыслями светлый праздник. Вспоминает, как год назад, вот так же на пасху, ходила с подружками качаться на качелях и гулять по набережной и как все хорошо тогда было!