Набат

Вздохнула грустно, протяжно. А ведь грех так вздыхать, этим тоже бога прогневаешь. И тогда Варя улыбнулась воспоминаниям, улыбнулась своему прошлому. За улыбку-то бог не накажет.

— Здравствуй, Варя. С праздником!

Подняла Варя глаза — перед ней соседка, цыганистая Катеринка, одна из прежних подружек. С детских лет росли на одной улице. Красивая и нарядная Катеринка. В мелких сборках широкая цветастая юбка, на плечах кашемировая турецкая шаль, ноги — в новых, высоких, густо зашнурованных ботинках на изогнутом венском каблучке; в черных, гладко зачесанных волосах — пунцовый бумажный цветок.

— Христос воскрес! — приоткрыла Катеринка в улыбке ровные перламутровые зубы.

— Воистину воскрес, — поднялась Варя и невольно сделала шаг вперед.

И Катеринка шагнула к ней. Похристосовались, улыбнулись одна другой, и у Вари перед глазами блеснули золотые сережки с бирюзовыми камешками, украшавшие уши цыганки. Присмотрелась получше — точь-в-точь такие же сережки, как и ее.

— Отдыхаешь сидишь? — спросила Катеринка. — А я мамашу приходила проведать, как она тут живет без меня.

— А ты... разве ты не с ней вместе? — удивилась Варя.

— Нет. В городе, — не без похвальбы ответила Катеринка. — С полной обстановкой отдельную квартиру сняла. Пригласила бы тебя в гости, да только... — не договорила она и засмеялась.

Знала Варя, что в большой бедности приходилось жить Катеринке, слышала, что подрядилась она на мытье полов в заводской конторе, и никак не чаяла увидеть ее такой расфранченной. А она даже отдельную квартиру снимает теперь?.. Поломойка-то?.. И верилось и не верилось этому.

Но похоже было, что Катеринка не врала. Вон как одеваться-то стала!

Снова посмотрела Варя на сережки в ее ушах.

— Что уставилась так?

— На сережки смотрю.

— А что? — живо заинтересовалась Катеринка.

— На мои похожи очень, вот и смотрю.

— На твои... — раздумчиво произнесла Катеринка и, сощурив глаза, испытующе посмотрела на Варю. — А где твои? Покажи.

— Вот они, — указала на ее уши Варя.

В черных цыганских глазах сверкнули горячие искорки. Положив руки Варе на плечи и смотря на нее в упор, Катеринка спросила:

— А в какой коробочке твои сережки лежали?

— В зелененькой, сундучком.

— Значит, правда, твои, — кивнула Катеринка и засмеялась, будто обрадовалась этому. — Мне Георгий Иваныч их подарил, когда я еще здесь у мамы жила. И коробочка эта тут. Показать?

И, не дожидаясь ответа, побежала к своему дому.

Сбежала. Испугалась, что серьги отнимут. Тем проулком уйдет.

За ней побежать? Ради праздника на всю улицу свару затеять?..

Нет. Варя села опять на скамейку и стала распутывать узелки своей жизни. Распутывались они легко, все концы торчали наружу. Вот почему муж от дома отбился; вот почему не мила жена; вот почему разодета цыганка. Отдельную квартиру в городе для полюбовницы снял.

Раза два-три подкатывал к горлу тугой комок горечи и обиды, но смятения Варя не чувствовала. Пожалуй, была даже довольна, что сразу прояснилась жизнь. И хотя неприглядной стороной показалась она, но зато видна вся. Теперь стыдно было своих прежних слез и тоски, которая мучила в последнее время, — хорошо еще, что чахотку не успела нажить. Брезгливо плюнула на недавние свои стенания и пошла домой. До этого на каждом шагу словно ветром качало ее, а тут шла уверенно, твердо, зная, что теперь делать.

Она уже поднялась на крыльцо, когда прибежавшая Катеринка снова окликнула ее:

— Варя, постой!..

В руке Катеринки была зеленая коробочка-сундучок. Стоя у калитки, она сняла с себя серьги и вместе с коробочкой протянула их Варе.

— Держи... А ему я скажу: хоть я и цыганка, но ворованные подарки мне не нужны. Думала, что он правда в магазине купил. Хоть побожусь, не вру... Плохой он человек, твой Георгий Иваныч. Очень плохой, — передернула Катеринка плечами.

— Твой он теперь, а не мой, — сказала ей Варя.

— Нет, нет, — замахала на нее Катеринка руками. — Не надо... Что ты!.. Избавь бог... Я скажу Фоме Кузьмичу, чтобы он не велел ему близко ко мне подходить... Ты зла на меня не держи. Кроме этих сережек, ничего не дарил, значит, ничего твоего у меня больше нет.

Варя положила коробочку на прежнее место в комоде, ничего не сказала матери и весь день просидела у окна, ожидая мужа. Никогда не ждала его с таким нетерпением, как в этот день. Неужто и сегодня не явится?

Он приехал в сумерках. Кучер остановил Вихря против окон, и Варя видела, как Георгий Иванович вылез из коляски. Мать зажгла лампу в кухне и зажигала в столовой, когда он вошел. Одна нога Георгия Ивановича была по щиколотку в грязи, — сам не помнил, где оступился. Накрахмаленная пикейная грудь белой рубашки — в больших бурых пятнах, — залил вином. На лбу ссадина с запекшейся кровью, — стукнулся о дверной косяк. Но пьяным Георгий Иванович уже не был.

Он взглянул на себя в зеркало и неодобрительно качнул головой.

— Вон ведь как угораздило!.. А все — отец Никодим, греховодник...

Швырнул ботинки к дверям спальни, где стояла жена, приказал:

— Вычисти поживей... Носки и рубашку чистую... Чего вытаращилась? Давно не видала? — насупился он и напомнил: — Живо, сказал!

Варя не потупляла глаз, как всегда. Глядя на мужа, спросила:

— Ты не знаешь, где сережки мои?.. В зеленой коробочке были...

— Нет не знаю, — отчеканил он каждое слово.

— В комоде лежали и... пропали куда-то.

— Братца Алешеньку принимайте почаще, может, и еще что-нибудь потеряется, — язвительно усмехнулся он.

— Неужто Алеша бы смог...

Георгий Иванович снял залитую вином рубашку и швырнул ее Варваре в лицо.

— Дура. Раззява.

Она ушла в спальню, и он подумал, что за чистой рубашкой и носками ему. Тут же она и вернулась, положив на стол зеленую коробочку-сундучок.

— На Алексея хотел свалить?

Георгий Иванович оторопел. Не мерещится ли ему? И не успел он подумать, как эта коробочка снова могла оказаться тут, Варя схватила заляпанный грязью ботинок и со всего маху ударила им мужа по щеке.

— На Алексея свалить?.. — повторила она и ударила снова.

Все это произошло так неожиданно, что он, растерявшись, даже не пытался защищаться. На шум выскочила из кухни мать и не верила своим глаза: дочка мужа бьет! Не диво, если бы он — ее, а то — она, Варюша-горюша, тихоня, смиренница...

— Варя!.. Варь!.. Опамятуйся ты... Ништ можно так?!

— Вон! Сию же минуту вон! — властно указывала Варя мужу на дверь.

Оп хотел приподнять стул, то ли защищаться им, то ли обрушить его на Варвару, а она, не долго думая, схватила горящую лампу и угрожала запустить ею в мужа.