Набат

— Ухожу, ухожу, успокойся... — боком продвигался Лисогонов к двери. Смешанная с грязью кровь текла у него по лицу, но он не чувствовал ничего и не сводил с лампы глаз: взбесилась баба, можно всего ожидать. — Но не могу же я босиком... ты пойми...

Варя выбросила ему ботинки и ту же рубашку, в которой он приехал, и продолжала стоять с горящей лампой в руке — только попробуй шагнуть!

Угнетала Георгия Ивановича необходимость хоть изредка являться домой, а теперь он знал, что не появится здесь уже никогда. Пришлет завтра кучера забрать все его вещи, а если Варвара их не отдаст, то черт с ними совсем.

Забившись в угол коляски и уткнув саднящую щеку в поднятый воротник пальто, Лисогонов изменил свой обычный маршрут: ехал в город не шумными улицами, а тихими боковыми. Чем дальше отъезжал от брагинского дома, тем больше распалял себя гневом на взбунтовавшуюся жену. Допустил учинить над собой позорную такую расправу!.. Надо было тут же за волосы ее да об стенку, об стенку головой!

Лошадь шла неторопливо, и, слегка покачиваясь в коляске, Георгий Иванович думал о всех злоключениях, происшедших с ним.

Думал и кучер Ермолай: вози вот такого, дуроломного! Напился, нажрался за день, а у кучера весь живот подвело. Вот тебе и пасха! Какую же тут морду наешь, если с утра до позднего вечера ничего не жевавши?!

— Ожидать прикажете? — уныло спросил он, остановив лошадь перед аптекой.

Лисогонов махнул рукой, — уезжай.

— Завтра когда подавать?

— Не знаю, когда. Отвяжись.

С утра снова зазвонили веселые колокола. Раздолье было солнцу в просторном голубом небе, и лучи его приплясывали на стеклах окон. Легкая, скорая на ходьбу Варя шла в Хомутовку к брату. Не терпелось скорей рассказать ему обо всем, а потом с ним и с матерью пойти на кладбище на могилу отца. Надо было вчера еще сделать это. Все добрые люди в первый день пасхи ходят родительские могилки наведать, поздравить покойников с праздником.

Вот и агутинский дом с расписными ставнями; сам маляр на голубятне торчит, прилаживает к ней новую дверцу.

— Алексея повидать?.. А он, милая, на работе.

— И на пасху работает? — удивилась Варя.

— Приходится.

— А когда придет?

— Как управится.

Ничего больше не узнала Варя. Попросила передать Алексею, чтобы он зашел домой, и маляр согласно кивнул.

Знал Агутин, где и на какой работе был Алексей, но сказать об этом не мог никому. Уже третий день, как ушел он и пока еще не возвращался.

Новый договор, заключенный Дятловым со своими рабочими, и неустойка, которую он брал с уходящих; полиция и конные стражники на заводском дворе; Федор Бодягин, брошенный городовым под ноги лошади и отправленный в больницу с разбитой головой, — все это требовало широкой огласки. Написав вместе с Симбирцевым обращение к рабочим, Алексей унес листок в будку к Измаилу и там, в погребе, при свете керосиновой лампочки размножал этот листок на гектографе.

Валик глухо прокатывался по бумаге. Время от времени к Алексею приходил Измаил, принимал отпечатанные листки, уносил их в будку и раскладывал на широкой лежанке русской печи для просушки. Работать можно было без опасений. Все готовились к встрече праздника, и никто из начальства на путевом участке Измаила не появлялся.

Вечером накануне пасхи помощник начальника станции Федор Павлович Симбирцев освободился после дежурства на целые сутки. Он побрился, оделся по-праздничному и вместе с женой вышел из дому. На привокзальной площади, освещенной керосиновыми фонарями, повстречался начальник тяги Решетов.

— Далече, супруги, направились?

— К заутрене.

— В собор?

— Или в собор или в Покровскую.

— Рекомендую в Покровскую. Там хор лучше. Мы сейчас с женой тоже туда.

И собор и Покровская церковь остались далеко в стороне, а супруги Симбирцевы обогнули товарный двор и направились к путевой будке, находившейся на третьей версте от станции.

Троим в погребе было хотя и тесно, но зато дело подвигалось быстрее. Рабочий стол заменяла кадка с кислой капустой, накрытая деревянным кружком. Симбирцев подкладывал листки чистой бумаги, а Алексей прокатывал по ним валиком. Отпечатанные листки принимала Вера Трофимовна и присыпала их сухим прогретым песком. Когда добавляли краску, оттиски выходили с жирными, смазанными буквами; когда краска стиралась — бледными, тусклыми. Много бумаги, времени и труда тратилось зря. Испорченные листки вспыхивали в печке, топившейся у Фатимы, но росла пачка и достаточно четких оттисков. Их насчитывалось уже около сотни.

Из города слышался церковный перезвон; с шумом и громом проносились мимо будки поезда, которые встречал Измаил, стоя с зеленым флажком в руке. Празднично выглядел доверенный ему участок пути. Выбеленные известью камешки ровным пунктиром тянулись по краю щебенки, граблями прочерчена песчаная насыпь, каждый столбик в узорчатом кружке из битого кирпича, — любо-дорого посмотреть!

Весь первый день пасхи Симбирцевы и Алексей провели в погребе, печатая листовки.

— Когда-то еще придется так праздник встретить! Почаще бы, — посмеивался Симбирцев.

Вечером он и Вера Трофимовна собрались уходить, а Алексей решил остаться еще на ночь. Симбирцев рассовал часть листовок по карманам, часть должен был забрать с собой Алексей, а за остальными придет Рубцов.

— Первый раз можно действовать смело, пока полиция ни сном ни духом не ведает, а уж когда взбудоражим ее, тогда только оглядывайся.

— Я тогда к квартальному Тюрину жить перейду, — засмеялся Алексей. — Он на дежурство уйдет, а я буду листовки печатать.

— Мысль неплохая. Может, вам действительно стоит перебраться к нему!.. А в общем — авось да небось, — заключил Симбирцев. — У меня в ссылке товарищ был, так он говорил: не во всякой туче гром; а и гром, да не грянет; а и грянет, да не над нами; а и над нами, да не убьет... Пошли, Трофимовна, — обратился он к жене. — У заутрени постояли, в гостях побыли, разговелись, в картишки поиграли, — чего ж еще надо? Пора и честь знать.

Когда они ушли, Алексей часа три поспал, завалившись вместе с Мамедом на печку, а потом снова спустился в погреб и работал там до утра.

Глава двадцать четвертая ВЕЧНАЯ ПАМЯТЬ

Время близилось к полудню, а Алексея все еще не было. Мать положила на блюдечко кусочек пасхи, нарезала несколько ломтиков кулича, отобрала пяток крашеных яиц, завернула все в узелок, и понесли они с Варей пасхальные гостинцы Петру Степанычу. Не осуди, старик, и не погневайся, что припоздали, заставили тебя второй день дожидаться.

У кладбищенских ворот толпились люди. В два ряда стояли и сидели на земле нищие, слепцы и другие калеки. Человек десять пеших и конных городовых держались чуть в стороне.

— Похоже, какого-то знатного хоронить будут. С полицией, видишь, — сказала мать Варе. — Кого же бы это? Не слыхать вроде было...

По дороге вприпрыжку бежали мальчишки и кричали:

— Несут, несут!..

Городовые зашевелились: конные выстроились в ряд, пешие подвинулись ближе к воротам. Из-за угла дома, стоящего у перекрестка, показалась похоронная процессия. Два человека шли впереди, неся крышку гроба. За ними шестеро несли простой некрашеный гроб на перекинутых через плечо полотенцах, а за гробом темной густой лавиной двигались провожающие.