Набат

Василий крепко сжимал вздрагивающими руками плечи отца и, не отрывая глаз от его лица, шептал:

— Беги, батя... Вот — ночью, сейчас... И я с тобой вместе. Не буду больше греха на душу брать, чтоб таких, как ты, караулить. Самого старшого с начальником надо бы заковать, а они над людьми измываются. — Злой, отчаянной решимостью горели его глаза, и он настойчиво повторял: — Беги. Хуже не будет... Оба от каторги убежим. У тебя — своя, у меня — своя. В случае чего — Иванами, не помнящими родства, назовемся, а за это только на поселенье в Сибирь сошлют. Решайся, батя, скорей.

Старик Агутин немного подумал и стиснул его руку:

— Устроишь, Васятка?

— Устрою. Меж вагонами спустимся, — кивнул Василий в сторону погромыхивающего за ними второго арестантского вагона.

Все крепче и крепче сжимал отец его руку.

— Ты считай, что это как бы меня... Алексею и Прошке ты помоги. Считай, что они как братья тебе. А меня не замай. Пускай так.

— Нет, — решительно сказал Василий. — Не оставлю на погибель тебя.

Конвоир Василий Агутин стоял на своем посту в тамбуре вагона. Наружные боковые двери с обеих сторон были заперты, но охрана и на ходу поезда могла проходить из одного арестантского вагона в другой по-над сцепкой, отодвигая заднюю вагонную дверь.

Михаил Матвеич вернулся к своему месту, толкнув Алексея и Прохора, шепнул им о возможности побега.

— Шапку за пазуху сунь, а армяк накинь... За цепью следи, чтобы зря не гремела...

У Алексея перехватило дыхание, сердце заколотилось с такой неистовой силой, что каждый его удар отдавался в голове гулким набатным звоном. А Прохор сжал свое тело в пружинисто задрожавший комок, словно готовясь к стремительному прыжку.

Проехали какую-то большую станцию, где поезд долго стоял; проехали затерявшийся в ночи разъезд, где поезд только замедлил ход и, не остановившись, покатил дальше. Прохор и Алексей были наготове. Больше часа прошло после того, как Агутин нашептал им о возможности побега. Неужто все сорвалось?

Михаил Матвеич лежал на своем месте, подложив руки под грудь. Держа голову на весу, не сводил глаз с двери вагона. И вот она слегка приоткрылась. Из нее выглянул Василий. Старик Агутин кивнул Прохору и Алексею, и они бесшумно спустились вниз.

Поезд замедлил ход и остановился. Василий Агутин тихо отодвинул заднюю дверь, и из нее в тамбур ворвался порыв холодного ветра. Нога Прохора оперлась на буфер, на край подножки вагона, нащупала землю. Следом за ним так же спустились Алексей и Агутин. Василий закрыл за собой вагонную дверь, огляделся и быстро юркнул вниз, в темноту. Пригнувшись, беглецы побежали в сторону от вагона и скатились по крутому склону в какой-то бурьян.

Простуженно, с присвистом, прогудел паровоз; как кандалы, лязгнули вагонные сцепки, и колеса заскрежетали по рельсам.

Когда шум удалившегося поезда стих, Василий осторожно приподнял голову. В тишине слышен был только ветер, налетавший на шелестящий бурьян. Далеко впереди виднелся мутно-желтый огонь, светившийся в станционном окне. Глаза улавливали темные силуэты домов, стоявших по ту сторону железнодорожной линии. А на этой стороне чернел лес.

— Батя... — тихо окликнул Василий отца и подполз к нему. — Вот ты и живой теперь, батя... — прижал он стариковскую руку к своей щеке. — И ребята твои...

Глава тридцать третьи СНОВА ЖИЗНЬ — СНОВА БОРЬБА

В логу, заросшем густой лещиной, в его прохладной сырой тишине шуршали огрубевшие листья. За логом на взгорье шумел и раскачивался лес, прощаясь с уходящим летом. Разведчиком осени пришел пасмурный день, заволакивая небо и солнце серой холодной мглой. Но краше самого яркого солнечного дня был для беглецов этот ненастный день. Давно не дышали они так легко и свободно, наслаждаясь неожиданно обретенным покоем. На дне лога протекал захолодавший ручей. Около него зябко дрожал осинник, и так вкусна была ломившая зубы родниковая ледяная вода!

Воля, свобода, жизнь!

Камень, винтовочный штык и приклад помогли выбить заклепки из кандалов. Цепи в подпалинах ржавчины лежали на земле клубком свившихся змей. Василий Агутин топтал их сапогами, вдавливая в илистый берег ручья.

Сидели, судили-рядили обо всем, что пришлось пережить. Василий рассказывал о своей солдатской службе в конвойной команде, об арестантах, которых приходилось сопровождать, о повадках и нравах начальства. И хотя после побега минуло лишь несколько часов, вся тюремная жизнь сразу отодвинулась для беглецов будто в давнее прошлое, — не приснись она никогда и во сне!

— К Волге подаваться надо, — говорил Василий Агутин. — Она должна быть недалече. После Сызрани только три перегона проехали. А на Волге пристроимся к бурлакам. Самое ватажное место. Там беспаспортных запросто принимают, только лямку тяни.

Алексей сожалел о том, что Денис Юрлов был в другом арестантском вагоне и не мог бежать с ними. Вспомнил его рассказ о брате, работавшем в Сормове, и сказал:

— В Нижний нужно попасть.

— А в Нижний — опять же по Волге идти.

В сумерки они вышли из лога, не зная, куда держать путь. Где она, эта Волга? Может, к ней идут, может — и другую сторону. Только бы не кружить по одним и тем же местам. Впотьмах забирались в непролазную чащу; окликая друг друга, выпутывались из нее; поднимались по взгорьям и спускались в низины. Вскоре черной стеной встала ночь. Ничего не видя перед собой, натыкались на деревья и решили остановиться.

— Сибирский твой глаз... Шишку на лоб приварил.

Прислонившись к деревьям, сидели в непроглядной тьме, прислушиваясь к неумолчному шуму леса, которому ветер не давал ни минуты покоя.

— Хоть устамши, больше суток не жрамши, а все равно хорошо! — вздохнув полной грудью, сказал Агутин.

— Устроимся в Сормове на завод, сойдемся там поближе с людьми — еще десяток-другой сознательных рабочих прибавится, — говорил Алексей.

Прохор думал о том, как он сам, подобно Тимофею Воскобойникову, начнет где-то поднимать еще не тронутые пласты подневольной рабочей жизни; как встретит новых друзей, похожих на побратима Петьку Крапивина и на Саньку Мамыря; как такой же вот темной ночью будет перебегать от одной рабочей казармы к другой, рассовывая принесенные за пазухой листки.

— Определимся, бог даст, — убежденно сказал старик Агутин. — Если главную беду изжили и на воле снова, то нам все теперь нипочем. Будем так с тобой, Васятка, считать, — обратился он к сыну, — что старик Михайло Агутин на каторге сгинул, а ты где-то в солдатах пропал. Пускай в поминанье за упокой у Ксюши да у матери значимся. Вместо Михайлы с Василием — два новых Ивана на Руси объявилось, сибирский твой глаз...

— Так и быть тому, — согласился Василий. — Только, батя, не двое, а четверо нас, Иванов-то, стало теперь.

— Порознь каждому Ивану способнее быть, — заметил Прохор. — Если облава случится — один как-нибудь увернется, а четыре Ивана зараз под сомнение попадут. Как ни жалко, а придется дальше вразлучку идти, — вздохнул он.

— Нет, я батю не для того в такой час повстречал, чтоб теперь потерять, — возразил Василий.

— Нам бы как-нибудь ухитриться обличье твое поскорей изменить, а уж тогда без особой опаски быть можно, — сказал старик.

Алексей подумал и поддержал слова Прохора: