Набат

— Какой ему долг?.. Гурьян, мол, с Сибири пришлет, — зло кричал арестант слева.

— Брагин?.. Где Брагин?..

Алексей искал глазами Варю, а к нему протискивалась какая-то неизвестная девушка.

— Я Брагин... Я...

Схватившись обеими руками за прутья решетки, девушка впилась в него глазами.

— Здравствуйте, Алексей... Я — Лена... Ле-на... Федор Павлович и Вера Трофимовна просили поклон передать.

— Что?..

— Поклон... Федор Павлович...

— Понимаю, понимаю, — кивнул Алексей. — Спасибо вам...

— Дело идет у них... Идет! — выкрикивала девушка.

— Все долги, скажи, квиты теперь. Вот ему что... — просунул арестант кулак между прутьями и погрозил им.

А в ответ ему с той стороны доносился визгливый женский голос:

— Самовар описали... Самовар и сундук...

Звякали кандалы, кто-то захлебывался слезами, плача навзрыд.

— Тишин!.. Прохор!..

— Я Тишин!..

Прохор увидел свою «невесту».

— Меня Натальей зовут...

Раскрасневшаяся русоволосая девушка с голубыми глазами одной рукой держалась за решетку, а другой перебирала перекинутый через плечо конец растрепавшейся косы.

— Я пришла... Проводить вас пришла... Вместе с Леной, с подругой мы... — наполовину слышал, наполовину угадывал Прохор ее слова.

«Наталья... Наташа... — смотрел он на нее. — На Аришу Макееву похожа, хоть у той были волосы темные...»

— Вам очень трудно?.. — напрягая голос, спрашивала Наталья.

— Ничего... Как-нибудь... Спасибо вам, — отвечал Прохор.

Надзиратель звякнул колокольчиком и направился по проходу между решетками.

— Свидание кончилось!.. Расходись!..

— Наташа... Наташа!.. — втиснул Прохор лицо между железными прутьями. — Я вас буду помнить... всю жизнь.

— Расходись!.. — кричали надзиратели, отгоняя арестантов.

А слепой старик все еще просил:

— Анисим... Ты мне голос подай...

Оттесняемые надзирателями Прохор и Алексей увидели друг друга. Проталкиваясь среди других арестантов, они встретились в тюремном коридоре, и Прохор обеими руками крепко сжал руку Брагина.

— Встретились, Алексей... Наконец-то... Мы с Матвеичем все время думаем о тебе...

— Вместе вы? — обрадовался встрече с Прохором Алексей.

— Вместе. Сразу после суда в общую камеру поместили. И на нарах с ним рядом.

— Держится старик?

— Держимся, — за Агутина и за себя ответил Прохор. — Ты — как?..

— И я — тоже, — улыбнулся Алексей.

Прохор и Алексей хотели задержаться еще хоть на минуту, пропуская впереди себя возвращавшихся со свидания арестантов, но надзиратели подгоняли их строгими окриками. Придется ли встретиться когда-нибудь снова? И — когда?

— Праздник нынче у нас с Матвеичем будет. Расскажу ему, как тебя увидал, — взволнованно говорил Прохор, и Алексей отвечал ему крепким рукопожатием, благодарный за эти слова.

— Держись, Проша, — крикнул ему на прощание.

— Ага, — отозвался Прохор.

Праздник... Агутин сидел на нарах и улыбался, слушая рассказ Прохора о его встрече с «невестой» и с Алексеем.

— По виду-то он какой? Не надломился в тюрьме?

— Нет, такой же, как был.

— Ну, а это — самое главное... Значит, увидал ты его, и... — снова и снова готов был слушать Агутин, и Прохор снова рассказывал ему о своей встрече с Брагиным.

Через два дня партию арестантов, в которой было около двухсот человек, провели ночью по затихшим улицам города, разместили по арестантским вагонам и повезли в другой город, в другую пересыльную тюрьму.

ПРИИДИТЕ КО МНЕ ВСЕ СТРАЖДУЩИЕ

И ОБРЕМЕННЫЕ

И АЗ УПОКОЮ ВЫ

В здании тюрьмы была церковь. Три года назад сумасшедший церковный звонарь облил керосином деревянный иконостас и поджег. Изнутри церковь выгорела, рухнула башенка колокольни с позолоченным крестом. Только высеченные в камне стены закопченные буквы, призывающие страждущих и обремененных, оставались над входом. Церковь восстанавливать не стали, а отремонтированное помещение приспособили под новые камеры.

На рассвете к тюремным воротам, под «гостеприимный» кров, тянулась очередная партия страждущих покоя и отдыха, обремененных усталостью, кандалами и болезнями. От вокзала, находившегося в пяти верстах от тюрьмы, серой бесформенной массой, с мешками за плечами двигались арестанты. Прохожие останавливались, молчаливо провожая глазами вереницу кандальников. Старухи усердно крестились, шептали молитвы, вздыхали. Моросил дождь — мелкий, холодный, словно уже наступила осень.

Сырой, серый, забитый крупным булыжником, будто черепами людей, двор тюрьмы. Группами в десять человек выкликают арестантов, и они проходят в контору. Оставшиеся во дворе топчутся на месте, согревают дыханием руки. Разносится гул голосов.

— Стой жди теперь на погоде...

— Часа два пройдет...

— Может, и три. Зараньше не управятся.

— Мерзнете небось? — спросил теснившихся в передних рядах начальник конвойной команды.

— Прохладец есть, ваше благородье.

— Зимой холодней будет.

— Зимой будет, верно...

— Седых Иван... Эйко Трофим... Не галдеть, ну!.. Ершов Никанор... — выкрикивал начальник. — Киркин Пантелей... Чубров Савелий... Нечуев Гаврил...

«Чубров и Нечуев тут... Они-то за что? — удивился Прохор. — Неужто за то, что с Дятловым в цеху тогда говорили?..»

Чуброва и Нечуева без суда и следствия ссылали на три года в Олонецкую губернию под административный надзор. Единственно, что они смогли узнать, — это о подозрении их в поджоге лавки купца Лутохина, хотя они были и не причастны к этому.

Прохор прислушивался к фамилиям выкликаемых арестантов, ждал, когда назовут Брагина, — с этой партией он или нет?

Их разделяло несколько рядов, но даже встретиться взглядами они не могли.

В следующем десятке был вызван Федот Бодягин.

«И Бодягин тут...»

И Бодягин. За распространение противозаконных листовок его приговорили к восьми годам каторги.

Еще выкликнули десяток, еще. Стоявший в задних рядах Алексей услышал, что вызывали Тишина и Агутина. Поднявшись на носки, он старался увидеть их из-за голов стоявших впереди арестантов, и ему показалось, что разглядел Михаила Матвеича. Агутин и Прохор попали в один десяток.

«Опять вместе в камере будут. К ним бы попасть», — думал Алексей.

Конвойный начальник повел очередной десяток в контору, и Прохору с Агутиным так и не пришлось узнать, в этой ли партии Алексей.