Надежда

— Гладкой дорожка бывает редко. Передай: мы верим в него.

— Обязательно...

— Володю Тузова не видела?

— Нет. У него всегда была слишком завышенная самооценка. Гения непризнанного с малолетства из себя строил. Да только умная голова тоже трудиться должна. Я когда первый раз увидел, как он младшего брата колошматит, да еще с таким чувством удовлетворения, превосходства, так сразу заволновалась. Испугалась, подумала, что не будет из него толку при таких наклонностях. Может, повзрослев, опомнился? Зря он школу так рано бросил, из-под контроля ушел.

— Его Лариса Яковлевна в вечернюю школу пристроила, возится с ним как с маленьким...

К отцу подошел солидный, важный мужчина в военной форме. Они пожали друг другу руки.

— Узнали? Я из вашего первого выпуска. В академии историю преподаю. Защитился. А хобби мое — инкрустированная мебель. В выставках участвую. У Петра Денисовича красоту понимать научился. До сих пор с теплотой его вспоминаю.

— Рад. Ученики должны превосходить своих учителей. Горжусь, — улыбнулся отец.

А военный с долей грусти продолжал:

— Посетил сельский клуб. Прошли годы, а в нем ничего не изменилось. Тот же сарай, так же у ребят шапки на затылок сдвинуты, папиросы на губах небрежно «развешаны», и горы семечек под лавками.

Тут я не удержалась:

— А на станции новый клуб построили, двухэтажный, и картины местных художников по стенам повесили.

— Видел. Мода к ним чуть быстрее доходит. Там ребята шапки на лоб сдвигают, и те же семечки на задних рядах под креслами, — ответил гость с легкой усмешкой.

Я все не унималась.

— А недавно приезжали красивые дяди в светло-серых костюмах и обещали через пять лет у нас город построить, — радостно сообщила я офицеру.

— А я слышал, что укрупнение вас ожидает и наше родное село из райцентра в обыкновенную деревню превратится. Это неудачная шутка? — обратился гость к отцу.

— К сожалению, правда. Опять грядет бесперспективная, бессмысленная реорганизация. Областное начальство пытается внешними переменами прикрыть свое бездействие и неспособность руководить людьми. А народ у нас прекрасный. Жаль, что применить умные головы и золотые руки здесь не дают. Редко кому удается хоть в малом отстоять свою позицию. И то через нервы, через потерю здоровья. Слышал о председателе в соседнем районе? Колхоз возродил, жилье стал строить специалистам. Потребовали его в область. Он не согласился. Сказал, что пока родные селяне не заживут достойно, он из своего села ни ногой. Так сняли с должности, услали в заброшенную деревеньку в три десятка дворов. (Мы, говорят, тебя выдвинули, мы же тебя и задвинем.) Теперь встает каждый день в четыре утра, чтобы на работу попасть. Нет там применения его бурной энергии. Морально задавили человека, руки связали... Боюсь, окончательно разбежится наша молодежь. Кто будет кормить страну? — вздохнул отец.

Вошел совершенно седой молодой человек.

— Толя, дорогой! Что с тобой? — кинулась к нему Евгения Александровна, учительница русского языка.

Он сгреб ее в свои медвежьи объятья.

— Авария случилась. Чудом выжил.

— Погоны снял?

— Нет. Военпредом в Германии служу.

— А Стасик?

— Геройски погиб при исполнении. Засекречен был. Четырьмя языками владел. Только на похоронах обо всем узнал. Вечная ему память.

— Вечная память в наших сердцах. Боже мой! Тридцать только исполнилось. Кто знал, что из этого тихого воспитанного мальчика вырастет герой, способный выполнять самые опасные задания, — разволновалась учительница.

— Сестричка его тоже уже расправила крылышки для полета, — счастливо вздохнула моя мать.

У сцены, обнявшись, кружком стоят девушки. Мечется по залу колхозный зоотехник, отыскивая одноклассников. Слышны разговоры об урожае, о тракторах.

— Еще заботят наши проблемы? — спрашивает кого-то Дмитрий Федорович, учитель немецкого языка.

— Конечно, половина сердца тут осталась, на родине. И до войны, и сейчас деревня в загоне. Жаль. На ручном труде далеко не уедешь. И огородные культуры, и кукуруза — все, как и прежде, под лопату?

— На вас вся надежда. Может, там, в городе, вы не забудете про наши трудности и поможете машинами, — не то в шутку, не то всерьез сказал отец. — Не пора ли городу отдавать долги деревне.

Выпускники собрались у Доски почета. На темно-коричневом фоне хорошо читались фамилии тех учеников, которые окончили школу с золотой и серебряной медалью. Рядом на тумбочке — Книга почета. В нее записываются адреса учебных заведений, в которых учатся наши выпускники.

Молодежь шумной толпой направилась к огромному альбому, лежавшему на столе рядом со сценой. В нем каждый выпускник по своему желанию в любой форме оставляет о себе полную информацию. Здесь можно найти фотографии, стихи, юмор и строгий отчет о жизни. Что записывали гости, я не видела. Не протиснуться. Только слышала, как взрывы смеха высокими волнами растекались по залу.

Потом все долго и тихо почтительным полукругом стояли у стенда Солдатской славы своих отцов и смотрели альбом фотографий и писем ребят срочной службы и тех, кто свою жизнь связал с армией. В одном конце зала плавает качающийся шепот, в другом слышу, как громкие комментарии разрезают тишину.

Но вот учителя зовут выпускников на концерт. Я тоже иду. Один молодой человек шутливо, но по-доброму обращается ко мне:

— А вы какие будете? Не опозорите наши седые головы?

— Конечно, нет! Не подведем свою школу, — с готовностью отвечаю я.

Отец произносит короткую приветственную речь, рассказывает, как ценят наших выпускников за трудолюбие, ответственность и надежность, зачитывает благодарственные письма с предприятий разных городов. Оказывается, из одиннадцати послевоенных выпусков десятиклассников ни один ученик не свернул с правильного пути. У всех было трудное военное и послевоенное детство, не все пока высот достигли, но зато выросли порядочными, достойными гражданами нашей страны. И это главный результат. Я, переполненная чувством гордости, подскакиваю на лавке и вместе со всеми восторженно хлопаю в ладоши. Затем гости по очереди выходят на сцену и благодарят учителей.

Один сказал проникновенно: «Здесь, в родном селе, все дорого: и первая память лица матери, и осознание правоты строгого отца, и первая детская влюбленность, и юношеская любовь. Все первое, а значит самое дорогое. Со школой связано радостное понимание душевной близости и единения во взаимоотношениях друзей. И эта память — на всю жизнь, куда бы ни забросила нас судьба...»

На концерте у гостей от смеха над интермедиями из жизни школы и села не просыхали глаза. Не меньший интерес вызвали частушки десятиклассников Вити Болкунова и Леши Ханова с припевом «Отсюда все последствия». А когда семиклассница Надя Иванова запела «Окрасился месяц багрянцем...», мне показалось, что ее голос не только заполнил весь зал и коридор, но и все село. Задушевность, как у Людмилы Зыкиной. А сама маленькая, худенькая. И откуда берется такая мощь голоса? Хлопали девочке стоя.

Вдруг услышала за спиной тихий шепот:

— Не попадет Надя в город на конкурс. Виктор Иванович навострился на станции работать, а за все в жизни надо платить. Сам поможет девчонку из списка выстричь.

— Как так!

— Даст ей петь дерганую «матаню», и она не сможет ширину и глубину звучания своего голоса проявить. Уже намечена кандидатура претендентки со станции. А Наде на ферму прямая дорога.

— А если ей самой в город поехать?

— Кто же позволит участвовать в конкурсе без комсомольского и партийного благословения?