Надежда

— Уважаем, верим.

— Я обманывала, подводила вас?

— Нет.

— Прошу в первый и последний раз: пойдемте на грядки, сделайте это для меня, а потом мы обо всем с вами поговорим. Будем выше обид и амбиций. Останемся умными, снисходительными, добрыми и порядочными. Уважающий себя человек дополнительным трудом не замарает своего имени, не унизит достоинства. Я понимаю: для каждого из вас самое главное — стараться оставаться самим собой, стремиться быть в ладу со своей совестью. Еще Сократ говорил: «Счастлив справедливый человек». Но мир не идеален. Умный, чтобы выйти из тупика, должен уметь отступить. Я знаю, когда вы вырастете, то никогда не поступите с другими не по совести. За это я вас люблю и ценю. Надеюсь, что мои слова в некоторой степени помогут вернуть вам душевный покой.

Так уж получилось, что из пяти классов, работающих на этом поле, в четырех Александра Андреевна вела литературу и русский язык. Ребята пошли за нею.

— Но это в последний раз, — услышала я направленные в сторону гостей голоса ребят.

Начальники победили, но от этого не стали великодушнее. Лица их отчужденные, глядят исподлобья, неприязненно, глаза прячут. Утолив жажду «общения», они уехали восвояси с явным облегчением. А мы представляли собой жалкое зрелище, хотя понимали, что такая победа не делает им чести.

Встреча произвела на всех школьников сильное, тревожное, но во многом не понятное, неосознаваемое впечатление. «Испакостили такой хороший день! Неужели надо было обязательно доводить нашу беседу до ругани? Разве нельзя было поговорить весело, с юмором или по-деловому — серьезно, уважительно. Всем от этого было бы только лучше... Опять возобладали взрослые амбиции», — сквозь зубы разочарованно бурчали мальчишки. «Утешила! Кто легко покупается, тот легко продается, — услышала я чей-то сдержанный горький шепот. — Вот всегда так! Мы обречены подчиняться. Грустно сознавать, что за тебя все решают. Такое положение дел лишает желания выполнять работу по-своему, с удовольствием, с фантазией, с радостью. Это совсем неинтересно. Мы же не роботы».

О, это наше пылкое мечтательное неразумное детство! Такое честное, благородное, презирающее подлость, корысть, себялюбие, чванство. Мы, как все дети на свете, ненавидели низость, ложь, надменность, ценили высокое, достойное, благородное, умное и были так добры, наивны, открыты! А начальники нас не понимали или не хотели понимать.

Все, конечно, пропололи еще по рядку. Стараться не хотелось. Настроение было смурное, неприятное. Нам казалось, что наше самоуважение подавлено, растоптано уничтожено. Потом пришло некоторое тупое успокоение. Учителя тоже работали молча, взяв себе наравне с нами по грядке, словно пытались хоть чем-то сгладить неловкую ситуацию, созданную незваными гостями. Мы их понимали и не осуждали. Мы сочувствовали им.

Сухой, раскаленный полынный ветер неумолимо нес к горизонту нашу печаль, неуверенность и неудовлетворенность. А нам так хотелось ясного, безоблачного неба!

РЫБАЛКА НА КРЕПНЕ

Вот уже три дня мы в Обуховке. Коля помогает дедушке Тимофею делать саманные кирпичи, я ворошу сено.

Сегодня нас растормошили в пять утра. Сон никак не отпускал меня. Мягкий говор бабушки Мани журчал над головой и не способствовал пробуждению. Не открывая глаз, пытаюсь вспомнить, по какому поводу ранняя побудка.

— Рыбачить пойдем. Вставай! — зашумел на меня Коля.

Мигом вскочила, натянула старые дедушкины брюки и латаную-перелатанную рубаху, подвязалась поясом давно изношенного платья. Готова! Выпила с ломтем хлеба большую кружку молока. Ее в шутку называют сиротской. Взяла на крыльце с вечера приготовленную кошулю. (Так называют здесь круглую, плетенную из ивового прута кошелку без ручек. В них обычно куры несут яйца.) В ней мы должны принести свежей травы для цыплят. Я вполне помещаюсь в кошуле, если свернусь калачиком. Улыбнулась, вспомнив шутливые слова дяди Пети: «Ты как складной метр. На тебя билет в поезде не надо покупать. Можно сложить втрое — и в чемодан».

Брат взял у дочки из орешника и накопанных в навозе красных червей. Идем по узкой бровке мимо грядок лука, капусты, огурцов. Роса, как легкая седая изморозь, лежит на каждом узорном листе. Подсолнухи наклонили к земле огромные зеленые «шляпки», отороченные золотыми оборками. Картофельная ботва мне по пояс. Мы стараемся осторожно протискиваться между ее рядами, чтобы не вызвать на себя дождь росы. И все же я умудряюсь зацепиться за мощную ботву гарбуза (тыквы). Падаю, чертыхаюсь. Вытираю выпачканные землей руки росистой травой с бровки (тропинки между соседними огородами) и, несмотря на влажные штаны, через минуту забываю о падении. Плети гарбузов колючие, шершавые, листья огромные, как зонтики. Я сламываю один и надеваю себе на голову, рогом вперед и вверх.

— Ну, как? — спрашиваю я брата.

— Глупости. Завянет быстро. Лучше из газеты пилотку сделай, раз жары боишься, — отозвался Коля.

— Не боюсь, я для красоты, — в шутку дуюсь я на непонятливого попутчика.

Он не разделяет моего восторга. Мальчишка! У него другое понятие на этот счет.

Прошли огород. Перед нами белесый от обильной росы луг. Пахнет свежестью. У самой речки туман еще не сошел, но уже редкий и неровный, разбросанный клоками у кустов камыша. Тихо. Природа еще спит.

— Рано вышли, можно было бы примгнуть еще хоть полчасика, — ворчу я.

— Днем отоспишься. Рыбалка хороша поутру, — спокойно объясняет Коля.

Ищем место, где удобный подход к воде. Лениво бурчат лягушки. Проснулся легкий ветерок. Поначалу он нехотя прошелся по верхушкам березового прилеска. Потом, как бы опомнившись, вернулся и уже более энергично и весело стал будить округу. Но растения не торопятся подчиняться ему. Игривые порывы заставляют их лишь чуть-чуть вздрагивать, потом они опять впадают в дремоту. Солнце тоже не спешит показываться, но его первые лучики уже прорвали кое-где серую ткань неба и высветили у горизонта узкие голубые полоски. И там уже четче просматриваются деревья. А на западе плотная предутренняя мгла еще обволакивает берег, и он представляет собой единое целое с темной тусклой сталью воды.

Свет быстро теснит мглу. Пока я готовила удочку и удобно устраивалась на сухом пригорке, совсем рассвело. Я пренебрегаю удилищем. Мне нравиться держать леску, намотав ее на палец. Люблю чувствовать процесс поклевки, зрительно представляя игру рыбешек около крючка, с легкой дрожью воспринимать силу подводной борьбы, оценивать размеры удачи.

Самодельный поплавок из пробки и гусиного пера спокойно стоит на одном месте. Рядом суетливо играет юркий малек. Многочисленные взаимно пересекающиеся круги указывают расположение стайки. Букашка коснулась воды. И сразу пошел процесс образования концентрических, расплывающихся, быстро угасающих окружностей. Сонный ветерок изредка морщит поверхность реки, и тогда начинает колебаться, слегка свиваться и развиваться в воде отражение ракитового куста.

Я задумчиво смотрю в стеклянную толщу воды и забываю о поплавке. Мои мысли уплывают в столь далекое и такое близкое детство. Высокий звонкий голос Коли возвращает меня из прошлого:

— Не зевай, клюет, подсекай!

Резко дергаю леску кверху. Крупный пескарь срывается и, описав дугу, падает в воду.

— Спишь? — удивляется брат.

— Задумалась, — смущенно оправдываюсь я.

Вытащила несколько окуней-«матросиков» с ладошку длиной. Мелочь не давала крупной рыбе схватить наживку. Что это плещется в углублении у самого берега? На лягушку не похоже. Спустилась к воде. О чудо! Щучка сантиметров пятнадцать длиною держит в зубах уклейку поперек туловища. Жалко рыбешку. Жертва ненамного меньше хищницы. Поймать-то сумела, но как удастся ее съесть? Я не могла пропустить столь интересное природное явление.