Надпись

Коробейников смотрел на трех рисовальщиков, каждый из которых перенес травму обыденного сознания. Изувеченный разум, лишенный ограничений, получил доступ к запредельному миру, выражая в графиках его образы и подобия.

На кровати, среди скомканных простыней, лежал человек. Одно колено подтянул к подбородку, другая нога была вытянута, с напряженной стопой, какая бывает у прыгуна. Один стиснутый кулак был выставлен вперед, другой, на полусогнутой руке, бьи отведен назад. Неподвижный, с каменными рельефными мышцами, он выглядел как упавшая статуя атлета. Такие изваяния находили в окаменевшем пепле Помпеи. Засыпанные, изжаренные заживо люди хранили позы последних жутких минут, когда над ними разверзлось небо, пролился раскаленный дождь, хлынули расплавленные синие молнии. Лежащий на кровати человек затвердел, покрытый непомерными пластами упавшего Космоса, запечатлел остановившимся лицом ужасное, последнее в жизни видение.

На соседней кровати, свесив босые ступни, сидел жилистый, с истовым лицом пациент. Находился в непрерывном движении. Сильно надавливал ногами в белых кальсонах, мотая подвязками. Тянул на себя воображаемый рычаг, перемещая незримую деталь, и тут же, обратным движением, возвращал ее на место. Другая рука перебирала пальцы, что-то поддерживала на весу, тщательно выравнивала, бережно оглаживала. Тело резко отклонялось назад, натягивая мышцы шеи. Выпрямлялось, давая мгновенный отдых утомленной мускулатуре. Его ритмичные многомерные движения напоминали действия ткача, сидящего за ткацким станом. Стан, его балки, перекладины, шкивы, натянутые трепещущие нити, сотканный покров были невидимы. Их присутствие, конструкция, формы обозначались движениями ткача, который надрывался, блестел от пота, дрожал каждым мускулом и сухожилием. Создаваемый им покров мог быть непомерных размеров саваном, в который завернут умершего исполина. Или разноцветным половиком, от горизонта до горизонта, по которому пройдет белоногая божественная великанша. Человек своей неутомимо работающей плотью был здесь, в видимом мире душной полутемной палаты, а результаты его труда пребывали в ином измерении, недоступные для глаз.

Третий пациент сидел на корточках, охватив костлявыми ладонями голову. Вжался, скрючился, придавленный чем-то громадным и угрожающим. Его пальцы медленно соскальзывали к ушам, словно раздвигали купол головы, и тогда лицо сморщивалось от невыносимой муки и он издавал крик боли. Потом ладони возвращались обратно на темя, будто он сдвигал костяные створы головы, боль прекращалась, и лицо выражало непомерную усталость. Через минуту костлявые пальцы снова соскальзывали к желтым длинным ушам, что-то незримое вонзалось в обнаженный открывшийся мозг. Производило невыносимое страдание, отчего несчастный издавал вопль. Затем невидимое острие извлекалось из мозга, черепные кости сходились, заслоняя содержимое головы. Было неясно, кто пытал человека, какую тайну хотел из него вырвать, кто придумал для него жизнь, напоминавшую пытку.

Врач и сестра продолжали обход палаты. За ними следовал массивный санитар, переставляя неуклюжие толстые ноги.

– У меня сифилис!.. У меня сифилис!.. – повторял оплывший жиром, плохо выбритый пациент, вращая желтыми белками. Принимал от сестры, таблетки, кидал в раскрытый зев с рыхлым белесым языком. Жаловался, испытывал брезгливость к себе самому. Кошмары, его преследующие, обретали вид прилипчивых постыдных болезней.

– Будет не больно!.. Будет не больно!.. – радостно и слюняво возглашал олигофрен с белым сдобным лицом, вывернутыми губами, из которых одиноко торчал желтый зуб. Он с готовностью заголял толстый зад, в который сестра вонзала шприц, прикладывала проспиртованную ватку. – Будет не больно!.. – повторял он счастливо, и лицо его напоминало мелкую лужу с отражением белесого солнца.

– Я Коля!.. – Маленький человек, недоразвитым тельцем напоминавший обезьянку, вытягивал из пижамы худую темную ручку, предлагая врачу знакомиться, и тот охотно пожимал сморщенную ладонь, в то время как сестра набирала в шприц лекарство.

Коробейников расхаживал по палате, созерцая больных, у которых был потревожен разум, разрушена трехмерная, осознающая мир конструкция, разомкнута оболочка, запрещающая уму соприкасаться с непознаваемым Абсолютом. Рассудок, познающий мир в категориях пространства и времени, начинал взаимодействовать с бесконечным, непознаваемым Космосом. Как в раздавленную подводную лодку сквозь брешь в обшивке устремляется черная слепая вода, так в разрушенный сосуд ума прорывается черная бесконечность. Взрывается в мозгу, как удар ужаса, порождает неземные кошмары, запускает в пробоину глубоководных чудовищ, которые протягивают хлюпающие щупальца, нацеливают жуткие клювы, наводят умопомрачительные чернильные глазища.

Эта болезнь ума была заразительна. Перекидывалась на Коробейникова. Он чувствовал, как начинают трещать опоясывающие разум обручи. Как ломит виски. Как внутрь черепа давит непомерная тяжесть, стараясь раздвинуть черепные швы, разомкнуть кости, хлынуть в глубину сознания разящим ужасом. Он пугался, трогал пальцами глаза, оглаживал голову, ловя себя на том, что повторяет движения скрюченного на корточках больного. Готов окаменеть в позе опрокинутой помпейской статуи. Руки начинают дергаться и пружинить, как у безумного, потного от напряжения ткача. Губы раздвигаются в слюнявой улыбке, как у бело-розового, клюквенно-молочного олигофрена.

– Вон там находится больной, которого вы искали, – обратился к Коробейникову доктор, взглядывая пристально, словно желал обнаружить в нем пациента. Они прошли в дальний угол палаты, и Коробейников увидел Кока.

Кок сидел на кровати, обняв колени. Из коротких штанин пижамы выглядывали босые тощие ноги с нечистыми пальцами. Бородка и хохолок, еще недавно золотые и радостные, поблекли, утратили свечение, были грязно-серого цвета, словно их прокипятили, обработали кислотами, извлекли содержащийся в них драгоценный металл. Клювик кадыка испуганно дрогнул, когда Кок заметил подходивших медиков. Печальные, думающие, остановившиеся на каком-то потаенном видении глаза округлились под вздернутыми бровями, приобрели идиотское выражение, и лицо, секунду назад одухотворенное и задумчивое, превратилось в маску радостного энергичного идиотизма.

– Ао эо иуе, уе айя юае, уо ыо айяы, эе эйю уаы… – продекламировал он вдохновенный стих, состоящий из одних гласных звуков. Это напоминало длинный, неистовый крик младенца, добывающего тягучие, горячие звуки из утробы матери, от которой он не успел до конца оторваться и через которую был связан с неразумной, творящей, первородной силой, стремящейся оповестить о себе мир.

– Синдром перевоплощения, сопряженный с навязчивыми бредами, – прокомментировал врач услышанное. – Слуховые галлюцинации, сопровождающие манию преследования. – Он бережно взял Кока за хрупкое запястье и слушал, как бьется жилка. Жилка была на месте, испуганно пульсировала. Владея этой жилкой, врач полностью контролировал Кока. Мог сдавить ее и прекратить тщедушную жизнь. Мог вогнать в нее острую иглу, впрыснуть тонкие яды, и либо усыпить, либо вызвать приступ неистового, смертельного бешенства. Кок держал на весу голубоватую, с заостренными пальцами, кисть, не пытаясь вырваться из плена. Отдавал свою изможденную плоть во власть маленького лысоватого доктора, некрасивой мужеподобной сестры, громадного санитара, мрачно нависшего над больничной койкой.

– Как мы себя сегодня чувствуем? – Доктор прикоснулся к лицу Кока, большим пальцем оттянул нижнее веко сначала одного, потом другого глаза, обнажив красные ободки белков.

– Ыоао ююо, эоюю уао… – продекламировал Кок стих, произнесенный на праязыке, когда несколькими переливающимися из одного в другой гласными звуками описывалось все мироздание, смерть и рождение, продолжение рода, молитва земным и небесным богам.

– Ну вот и хорошо, и ладно, – поощрял врач, извлекая из кармана хромированный молоточек с резиновыми набалдашниками. Стукнул по тощим коленям Кока, которые не откликнулись на удары, словно это были бесчувственные ноги паралитика.

– Оа эа ыа у-у-у!.. Ао ео ыо ю-ю-ю!… – не замечая врача, окликал кого-то Кок. Аукал, словно бродил в гулком весеннем лесу среди пахучих дождей, где в светлых березняках, под зелеными полотенцами веток, гуляла прекрасная дева, ступала по голубым и белым цветам.

– Не будем сегодня профилактировать. – Врач обратился к сестре, которая готовила шприц. – Сегодня к нам пришлют группу студентов. Предъявим этого пациента с неподавленными симптомами. А вечером проведем сеанс лечения.

– У-у-у-ооо!.. Ы-ы-ы-ooo!.. А-а-а-ооо!.. – не слыша, не замечая медиков, восторженно и страстно промычал Кок, словно звал из глубины леса на солнечную опушку дикого лесного быка... И тот, слыша призывные звуки, выбредал из чаши. Стоял на опушке, влажный, дышащий, поводя солнечным сиреневым оком, вздымая ревущую морду к огненному светилу, оглашая окрестности первобытным могучим ревом.

– Вы можете с ним пообщаться, если получится, – произнес врач, оставляя Коробейникова рядом с кроватью Кока. Отправился дальше вдоль железных коек, зарешеченных окон, где ждала, пугалась его появления сотрясенная космическим ужасом жизнь.

Кок, не оборачиваясь, чувствовал удаление медиков. Его лицо медленно меняло выражение, словно совлекалась маска идиотизма, и под ней появлялся измученный, похудевший, находящийся в непрестанных борениях человек. Воздел на Коробейникова тревожные, вопрошающие глаза: